— Сколько сложностей, как трудно дается жизнь.
— Зато будем с картошкой.
— Верно! Хороший вы человек, Алеша. Спасибо вам. — Галина поднялась, взглянула ласково. — Ну, что ж, будем спать!
— Попробуем, — ответил Алексей и, когда Галина ушла, снова натянул на себя одеяло, закрыл глаза. Из головы не шел разговор с Галиной, думалось о ее нелегкой судьбе, и опять мысли возвращались к Ивану Васильевичу и Витюше. Они были первыми, кто погиб на войне из тех людей, которых Алексей знал лично. И пусть он знал их совсем мало, но они жили и могли жить не только сейчас, но и потом, когда кончится война. Могли и надеялись на это. Теперь уж никогда, ни на одной жизненной дорожке не встретить веселого и добродушного человека — Ивана Васильевича, не встретить Витюшу, командира погибшего экипажа… Их больше нет и никогда не будет. А он, Алексей, есть; живет, но ничего не может сделать для того, чтобы вернуть дорогих ему людей.
Алексей поежился не от холода, а от какого-то внутреннего озноба. «Отомстить? — думает он. — Но ведь этим не поможешь тем, кого уж нет… Зато спасешь людей, которые каждую минуту могут оказаться убитыми. Твое место на фронте! При первой же возможности ты должен быть там! Запомни этот день, как день твоей клятвы. Мстить за дорогих тебе людей — значит спасать живущих. Это единственное, что ты можешь. Войне еще не видно края, она, словно страшная ночь, накрыла землю. И через эту ночь надо идти и идти, пока есть силы».
Он не слышал, как утром уходила Галина, не слышал, когда поднялась Валентина Михайловна. Алексея разбудило солнце. Оно било прямо в глаза. За открытым окном, в кустах сирени и на рябине, озорно прыгали с ветки на ветку и щебетали воробьи. День был таким же безоблачным, как то далекое воскресенье, когда началась война. Алексей услышал побрякивание посуды и понял, что это хлопочет на кухне Валентина Михайловна. Так оно и оказалось. Алексей пошел умываться и увидел Валентину Михайловну. Она стояла у зажженной керосинки и мешала кашу большой алюминиевой ложкой.
— Я слышала, вы едете за реку? — сказала Валентина Михайловна. — Вам надо хорошенько подкрепиться. Сейчас будем есть пшенную кашу и пить чай. И не вздумайте отказываться, иначе я вас не отпущу.
— Дорогая Валентина Михайловна, — улыбнулся Алексей, — ну с какой стати я должен уничтожать ваши запасы?
— Да? Вы так говорите? А с какой стати вы один будете окучивать нашу общую картошку? Уж коли взяли всю работу на себя, извольте завтракать. Я тоже могу быть упрямой. Имейте в виду, если вы сейчас же не сядете за стол, я откажусь от всего огорода! Не нужна нам ваша земля и ваша картошка. — Увидев улыбку Алексея, Валентина Михайловна тоже улыбнулась и уже мирно сказала: — Ну вот и договорились. Будем жить семейно. Вы нас облагодетельствовали, это одно, — накладывая кашу, продолжила Валентина Михайловна, — и вы нам нравитесь. И мне, и Галине. Это второе. Илья мне нравился тоже. Бедный Илья… Ох, этот Гитлер! — Она потрясла сухоньким кулачком. — Отольются ему наши слезы. В клетке его будут возить и показывать людям. Как поганого зверя! И все будут плевать в его самодовольную идиотскую физиономию. И я — тоже! Тьфу на него, не будем портить аппетита.
Сидя за кухонным столом, они ели кашу, запивая ее слабозаваренным чаем. Валентина Михайловна брала кашу чайной ложкой с краю, по кругу тарелки, как делали Алексей и Володя в детстве, играя в острова и океаны, если каша была залита молоком, и подносила ее к маленькому рту, окруженному мелкими морщинами, прикрывая при этом глаза. Можно было подумать, что она ест не иссиня-желтую пшенку, сваренную на воде, без масла, а какой-нибудь мусс или желе. И без умолку говорила:
— Когда возьмут Харьков и кончится война, мы с Галиной пригласим вас к себе. У нас там остался маленький садик, как ваш здесь. Только растут в нем не сирень и рябинка, что тоже очень хорошо, а груши, яблони, абрикосы и вишни. Мы вас будем угощать чаем с вареньем, домашней вишневкой! И живите у нас сколько вам захочется. Скажите, вам нравится Галина? — вдруг спросила она, посмотрев изучающим взглядом. И сама ответила: — Я понимаю. Галина не может не нравиться. Она не только красива, она бесконечно добра. А если уж она полюбит, то в целом свете вы не найдете женщины заботливее и верней. — Увидев перед Алексеем пустую тарелку, Валентина Михайловна оборвала себя и забеспокоилась, что задерживает его своим разговором. — Я, кажется, заговорилась. Не судите меня, старуху. Спасибо вам за компанию. Я уберу. — И она взяла тарелку Алексея, поставила ее в раковину. — Мы еще с вами не раз побеседуем. Спасибо богу, что он позволяет мне есть эту кашу. Она считается самой тяжелой из всех каш.
