— Так и решили! — весело сказала Нина и вдруг, совершенно неожиданно для Алексея, спросила: — Скажи, тебе никогда не приходила мысль, почему мы полюбили друг друга? Подожди, подожди, не отвечай! Это, наверное, необъяснимо. Сначала мне понравился твой вид. Ты держался скромно и достойно. Даже не придавал значения шуткам Ларисы. А они были злыми. Потом я услышала, что ты художник. Это так заманчиво и необыкновенно трудно — быть художником!.. Но все-таки я знала: главное не то, что ты художник. Ты занят делом, которое сейчас всего нужнее.
Заметив, что Алексей пытается возразить, Нина заторопилась:
— Я еще недоговорила. Все решил тот поцелуй. Тот новогодний поцелуй. Он мне сказал все. Как ты думаешь, может быть, чтобы всего один поцелуй решил, кого полюбить?
— Но ведь было, — улыбаясь, ответил Алексей.
Нина весело засмеялась, откинув назад волосы и подставляя лицо солнцу.
— Было!.. — мечтательно повторила она. — Ты хочешь есть?
— А ты?
— Ужасно!
— У меня где-то был хлеб, — с готовностью ответил Алексей. — Я сейчас! — Он прыгнул вниз, достал газетный сверток и, встав вровень с обрывом, разломил кусок хлеба. — Любую половину! — предложил он, протягивая обе руки.
— Вот эту! Нет, вот эту! — смеялась Нина. — Что может быть вкуснее черного хлеба!
— «Милая, ржаную корку хлеба, — начал возвышенно декламировать Алексей, — мы с тобою делим пополам. Но зато какое голубое небо будет сниться этой ночью нам!..»
— Будет! Обязательно будет! — отозвалась Нина. — Она откинулась на спину и обвела руками перед собой. — Вот это, без единого облачка и без единого самолета. Такое, каким было создано тьму лет назад… Ты кого читал?
— Вашего Всеволода Рождественского.
— Романтично. Ты торопишься?
— Надо. Вечером — на завод, для того чтобы в небе не было ни единого самолета… с фашистским крестом.
— Вот за это тебе спасибо! — Нина порывисто поцеловала Алексея и встала. — Идем! А небо пусть остается здесь и ждет нас. Ты знаешь, я подумала, — надевая платье, сказала Нина, — война у меня отняла все, но она же дала мне тебя. Очень прошу: никогда не уходи на эту войну, потому что, если она отнимет тебя, я останусь круглой сиротой.
Алексей внимательно посмотрел Нине в глаза, но ничего не ответил. Обещать этого он не мог.
Вот уже неделю Алексей работал в ночную смену, а по утрам выводил всю свою бригаду на строительство железнодорожных путей. Дорога наверняка была бы уже готова, и надобность в авральных субботниках осталась бы позади, не начнись проливные дожди. Резкая перемена в погоде лучше всяких прогнозов говорила о том, что лето сломалось и теперь жди осени. Приметы ее виделись не только в низко нависшем облачном небе, но и в утратившей яркость траве, в проступавшем все отчетливее разноцветье осин, в мятущихся под порывами ветра листьях.
О солнечном дне, проведенном за рекой, Алексей вспоминал теперь как о далеком и призрачном. И все-таки он был, этот, наверное, самый счастливый день в жизни Алексея, несмотря на тяжкую годину войны, — самый счастливый. Что бы ни делал Алексей — растачивал ли детали, бросал ли лопатой потяжелевший от сырости песок на линию железной дороги, — он думал о Нине. Ему представлялось, что не бесконечная желтая насыпь полотна тянется под его ногами, а это там, на картофельном поле, он переступает между фиолетово-зелеными кустами и подгребает вокруг них рыжеватую землю. И где-то близко, совсем рядом, ловко работает Нина. Даже в часы наибольших перегрузок, а они выпадали все чаще, перед его глазами вставало лицо Нины, и работа шла быстрее, а лишения казались не такими уж невыносимыми.
Все эти дни Алексей не смог увидеться с Ниной, хотя и обещал ей тогда на другое же утро прийти в театральный сквер. Какая уж тут встреча, если после ночной смены и работы на стройке он еле добирался домой, несколько часов спал и снова шел на завод. Потом авральная работа началась в цехе. По восемнадцать часов приходилось выстаивать у станка, чтобы войти в график и выполнять повышенный план.
Так прошло больше месяца, и только теперь Алексей работал с утра нормальную двенадцатичасовую смену и вечером мог прийти на спектакль, в котором танцевала Нина.
