Поселились Бонапарты на грязной улочке близ старого порта, и Летиция стала работать прачкой. Нунциата помогала матери полоскать белье, а Полина и Элиза разносили его по домам заказчиков. Девочкам приходилось миновать отпускавших сальные шуточки моряков и отбиваться от тех из них, кто пытался поцеловать красоток или ущипнуть их за грудь. Полина, однако, возмущалась скорее для вида.
— Отчего ты сердишься, Элиза? — удивлялась она, когда сестра ругала наглецов. — Если они пристают к нам, значит, мы хорошенькие. Разве тебе не нравится быть хорошенькой?
Самой Полине это нравилось всю жизнь.
Когда в 1796 году после подавления бунта парижан Бонапарта назначили главнокомандующим внутренней армией Парижа, он смог наконец посылать семье деньги, и Полина с радостью начала тратить свою долю на модные туалеты. Уже тогда у нее развился отменный вкус, и никто не дал бы этой элегантной, хотя и несколько порывистой девушке ее шестнадцати лет: она казалась и старше, и опытнее, чем была. Правда, ее манеры оставляли желать лучшего, но этот упрек можно было бросить всем до единого членам семьи Бонапартов. Меттерних, к примеру, сказал как-то о Наполеоне — то ли с насмешкой, то ли с сочувствием:
— Трудно представить себе что-либо более неуклюжее, нежели манера императора держать себя в гостиной. Те усилия, с которыми он пытался исправить ошибки, возникавшие по причине его происхождения и недостатка образования, только подчеркивали его промахи. — И закончил серьезно, глядя на внимавших ему собеседников: — Мучительно было видеть, как пытается он поддерживать вежливую беседу, не забывая при этом заботиться о том, чтобы получше пустить пыль в глаза.
Но вернемся к Полине, или Полетт, как обращались к ней домашние. Когда в Марселе появился новый комиссар Директории, то он сразу навестил дом Бонапартов и сумел совершенно очаровать Полину. А между тем этот комиссар по имени Станислас Фрерон был величайшим негодяем, причем столь жестокосердым, что даже революционеры говорили о нем, что «он обессмертил преступление».
Летиция, наслышанная о кровавых подвигах Фрерона в Канебьере, где он собственноручно расправлялся с аристократами, предостерегла дочь:
— Я видела, как он улыбается тебе, а ты — ему. Но поверь: он всего лишь палач, и от него надо держаться подальше. Если бы не услуга, оказанная им Наполеону два года назад, я бы вообще запретила ему приходить к нам.
— А я слышала, — возразила маленькая упрямица, — что он пользуется у женщин большим успехом. Он красивый, и у него изумительный нос!
— Нос?! — поразилась словам дочери мадам Бонапарт. — Святые угодники, да ты у меня совсем еще дитя!
Однако ни Фрерон, ни сама Полетт так не считали. Они очень скоро стали любовниками, а потом условились, что поженятся. Но когда Полина, собравшись с духом, открыла эти планы матери, та сказала коротко:
— Моего согласия ты не получишь. Напиши Наполеону. Писать красавица не умела, и ее просьбу передал генералу ученый Люсьен.
Наполеон лишь пожал плечами.
— Нет и еще раз нет! Он когда-то помог мне, но это не значит, что я подарю ему любимую сестру!
Полина была безутешна. Несколько месяцев она не давала покоя Люсьену, который по ее просьбе слал Фрерону в Париж письмо за письмом. Все они дышали наивностью и простотой — и все походили одно на другое, ибо сказать Полине «милому другу» было в сущности нечего.
«Нет, Полетт не может жить вдалеке от своего нежного друга. Пиши мне часто и изливай свое сердце нежной и верной возлюбленной… Ах, мое сокровище, свет моих очей! Как я страдаю в разлуке с тобой! Моя драгоценная надежда, мой кумир, я верю, что судьбе в конце концов надоест преследовать нас. Все, что я делаю, я делаю только ради тебя. Люблю тебя навсегда, навсегда, божество мое: ты мое сердце, мой милый друг…» — и так далее в том же духе.
Однажды Фрерон показал очередное послание Наполеону, но тот не внял «крику души» Полины и не согласился на ее брак со Станисласом. Обидевшись на брата, девица заявила:
— Когда-нибудь я тоже откажу ему в его просьбе. Я не знаю пока, что именно захочет он от меня, но я ему этого не дам! А если и дам, то только после долгих уговоров!
Таких двусмысленных фраз они оба — и брат, и сестра — произнесут в своей жизни достаточно, и в результате историки, причем весьма уважаемые, станут настаивать на существовании между ними любовной связи. Впрочем, о великих людях всегда ходят разнообразные сплетни, и вряд ли можно обвинять Наполеона в кровосмешении на основании таких вот, к примеру, слов, брошенных однажды Жозефиной:
— Я видела, как он обнимал ее!
Во-первых, общеизвестно, что Жозефина не выносила родственников своего мужа и с удовольствием говорила о них гадости, а во-вторых, Бонапарты были корсиканцы и привыкли выражать свои чувства более подчеркнуто и аффектированно, чем парижане.
