Профессор закрывает дневник на этом весьма спорном – по, крайней мере, для него – тезисе и возвращается к вопросу, побудившему его прибегнуть вновь к чтению материнских записей. Всё-таки глубоко в душе она оставалась русской с этой идиотской и неискоренимой любовью к берёзкам, но именно к тамошним, хотя берёз и здесь полно. К русской мебели, к русским коврам, к русской посуде. К русскому народу, который она не считала сборищем недочеловеков и который жалела за то, что он стал первой жертвой коммунистического режима. И, возможно, чем больше проявлялась у неё симпатия к нацизму, тем сильнее она начинала любить Россию, что само по себе противоречиво, однако, как постулирует физика, действие равно противодействию. Возможно так же, что любовь на расстоянии, причём с любой точки земного шара, именно к России самая, можно сказать, искренняя и по-настоящему большая любовь. Как там гласит русская поговорка – большое видится на расстоянии. А поскольку чем дальше, тем лучше видится, то и сильнее любится.
Ну а что же делать ему спустя шестьдесят лет после, наверняка, имевших место сомнений и угрызений совести в душе его матери? Мучиться такими же угрызениями, которых у него, собственно, и не было, потому как себя он чувствовал норвежцем; ни немцем, ни русским, а именно норвежцем. Он получал образование, чтобы отдавать потом знания и опыт своей стране, он соблюдал все конституционные предписания в ней, уважая её законы, своих сограждан и бережно относясь к её лесам, водам и живности в них. Достаточно хорошо освоив вождение автомобиля, он даже представлял свою страну в автомобильном пробеге по дорогам Саудовской Аравии, Йемена и Бахрейна, когда только начинался в Норвегии нефтяной бум, чтобы позиционировать свою страну как тоже нефтедобывающую. И даже был арестован, будучи принятым за израильского шпиона и просидевшим в тюрьме три дня, пока представители консульской службы не приехали и не освободили его. Так что в деле освоения шельфа и нынешнего благополучия своих сограждан есть и его непосредственная лепта. И вот теперь он занимается уникальными научными экспериментами и стоит, в определённом смысле, на страже своей родины.
Его матери было проще: она была женщиной и служила тем, кто лучше и красивее за ней ухаживал. Закон природы. И потом, находилась она там, где было кого любить самой. Ведь полюбила же она, и, притом, по-настоящему этого норвежского композитора – как звали-то его? Ах, да, – Гейр Твейтт, кумир тридцатых годов. Может быть потому, что он воспитывался на музыке русского композитора Стравинского или просто потому, что был ещё и талантливым пианистом и учился игре на фортепьяно у Нади Буланже в Париже? А может потому, что увлеклась одно время нордической дохристианской традицией, которой увлекался и Гейр? А может быть просто потому, что полюбила – и всё тут. И даже ездила за ним в 1938 году по его гастрольному маршруту, когда он вернулся из Парижа в Норвегию. Быть может, вспоминая при этом свою первую любовь Георга Луриха и паломничество за ним по городкам южной Украины?
Она, вообще, любила классическую музыку – балета, которому она обучалась, без неё не бывает. И литературу тоже. Почитала великого Кнута Гамсуна, этого Достоевского Скандинавии, прочитав все его романы и пьесы и даже не предполагая, что после окончания войны норвежцы сбросят его с пьедестала почёта, самого высокого среди скандинавских литераторов и композиторов. За сотрудничество с нацистами, за некролог германскому фюреру, которого он назвал борцом за права народов, за то, что сын его сражался добровольцем в составе дивизии СС «Викинг» на Восточном фронте. А бывшие его почитатели будут проходить мимо его дома, и бросать через забор книги Нобелевского лауреата, выражая тем самым презрение к писателю. Незавидный финал. Но мать профессора после войны полюбила его ещё больше, и, скорее всего, за то, за что другие его возненавидели.
