А так ночь прошла спокойно. Мы с балкона смотрели на салют.
Нужно подключать Катар, Ирак, Иорданию, сказал Лавров. Эрдоган с Путиным добились размежевания группировок.
5 лет войны.
Обама на прощание пытается протащить свои санкции против России из-за кибератак. Муть какую-то говорил: «Не понимаю, почему многие даже в наших кругах поддерживают Путина. Он не наш, он не из наших кругов». Выслал российских дипломатов.
А мы в страхе сидим: что будет?
– Но когда же, когда, – спросил Митя, – выпадет снег?!
Жаль мне мальчонку. В каком мире жить предстоит.
А снег выпал седьмого. И поехали мы с Митей по заснеженным просторам земли Бранденбург. Видели… гусей! Гуси с югов возвращаются!! В январе? Чуют, что весна будет ранняя?
Или только сейчас на юга полетели?
Или вообще никуда не улетают?
Ничего не смыслю в орнитологии.
Заехали в Парец, там Митя вдосталь навалялся в сугробах парка перед дворцом. Стемнело, зажглись огоньки на ёлке перед церковкой, освещение праздничное зажглось и у ресторанчика готического.
Так, может, всё ещё обойдётся?
Я, как тот воробей:
Я взглядывал.
Ездил на работу, возвращался домой, Людмила выздоравливала, читала, спала. Дни текли, похожие один на другой. По вечерам дети заходили.
Снег выпал.
Выброшенные ёлки стояли в снегу. Бедные ёлки. Зачем их покупают, если сразу после рождества выкидывать начали? Общество потребления. Я ждал автобуса на перекрёстке «Дуб кайзера». Раннее утро. Уже светло в это время, не то что месяц назад.
Автобус подъехал, я поднялся наверх. А наша ёлка ещё стоит, до старого нового года будет стоять. Как, наверное, у всех русских. Они переняли эту старо-германскую традицию по указу Петра и верны ей. С ёлки уже все иголки осыпались, но остов до 13-ого января будет стоять. Нарядно украшенный, в огоньках. А берлинцы уже на второй день рождества избавляются от зелёных пышных красавиц. Даже слоган появился, не вспомню дословно, «берлинец, не любишь ёлку, не ставь».
Любишь, не любишь, кто об этом думает.
Сейчас все только о Трампе думают. В университете только о нём говорят. О конце мира.
Я вышел. У меня библиотечный день. Удивлялся, сильно удивлялся, что по центру ещё бродят туристы. Весь центр перерыт, перегорожен уже много лет. Не центр, а вечная стройка. Сплошной долгострой.
Я шёл мимо будущего дворца (решили бывший городской дворец восстановить), мимо будущей академии Шинкеля, а возле его церкви (не будущей, церковь сохранилась во время войны и во времена ГДР) остановился как вкопанный. Я об этом читал, но не подозревал о масштабах катастрофы: в десяти метрах от церкви по обе её стороны возводились элитные жилые дома… Эти здания не только закрывали вид, что само по себе уже преступление, но и грозили непоправимыми разрушениями памятника. Церковь трещала по всем швам. Не в фигуральном, прямом смысле.
Может мне это кто-нибудь объяснить? Там возводят дворец, повреждённый во время войны и уничтоженный во времена ГДР, а здесь приводят в негодность чудом сохранившуюся церковь, памятник архитектуры, произведение великого Шинкеля!
Не понимаю.
Рядом остановилась пожилая женщина – тоже не понимала.
– А раньше!.. – начала. Я вежливо слушал. Про времена ГДР, как всё тогда было лучше. – Страха не было. Мы не боялись завтрашнего дня. Работа была, квартира, денег не было, занимали.
Я невежливо взглянул на часы, она замолчала, мы попрощались.
Снег – я извинился сам перед собой за тривиальное сравнение – накрыл белым саваном город.
Пусть тривиально, но – точно.
Я и забыл, зачем шёл в библиотеку.
Да ни зачем. Просто порыться хотел. Просто побыть среди книг. Побродить по залам. Когда писал диссертацию, не вылазил отсюда.
Нет, нет, я не впал в ностальгию по юности и, как та женщина, по ГДР. У меня не было «остальгии»[35]. Это слово теперь всё чаще встречается. Всё больше восточных немцев тоскуют по социалистическому прошлому.
А я, вспоминая про юность, думал о шестидесятых, о движении хиппи, веночках-цветочках, о свободной любви. В высшем, разумеется, смысле слова. Но никогда не задумывался о «старшем брате» – о СССР, где в то же время была оттепель. Всплеск молодых сил, расцвет в искусствах, свобода, лёгкость – и сколько великих имён!
