Я задохнулась от возмущения, даже говорить не могла. Но подышала, пришла в себя и удивилась, чего на меня такое нашло? Я же тогда и глазом, можно сказать, не моргнула, гордая была, не уронила достоинства, когда он признался, что влюбился в меня, но у него в Берлине невеста, что делать, не знал.
У меня спрашивал! Типа того что «не могу без тебя, у меня невеста, сама решай».
Я и решила! Да пошёл ты, решила! Только подумать, что он у этой у своей Марты, или как там её звали, разрешение испрашивать будет на то, чтобы быть со мной!.. Нет, это что? А? Это уж совсем! Я спокойно, достойно, гордо и крайне великодушно послала его к!.. К Марте послала.
Чтоб ему ни дна, ни покрышки!
– Но… – У Насти глаза стали по блюдцу.
Никаких но. Он женился, всё как положено, я замуж вышла.
– Ты?!
Да, я. А чему удивляться?
– Всему!.. Ты никогда не рассказывала.
Вот такая я вся из себя таинственная.
Как бы, если не рассказываю, так и не было ничего. Вычеркнула из жизни и всё. Было и быльём поросло.
– Но что было, что?
– Не могу, не хочу вспоминать.
– Знаешь ведь, что не отстану.
Я засмеялась. Знаю. Только слов не подберу. Жутко было. Нас недоступность жгла. Я не сдавалась. Пропаду к чертям, сгорю, пропади всё пропадом, но не сдамся. Защитились, разъехались. Извелись оба. Приехал он. Они же, немцы, завоевать должны. Нет, не хочу обобщать, пусть не немцы, он такой, завоевать должен. Измором взять.
– А ты?
– Я, если просто, без экивоков, без ума была от него. Безумно любила. Его нет, и тоска смертная. Высушила меня.
Как трудно об этом рассказывать.
Но, и это странно, легче мне становилось.
Нужно только пересилить себя, распахнуть окна, впустить свет, воздух, глубоко, полные лёгкие набрать и избавиться.
Митя и Маша мимо пронеслись, в прятки играли.
Блинов надо напечь, последний день Масленицы.
Мой милый мальчик, с которым мы целовались в подъезде, мой жених, мой муж, всё понимал, он добрый, хороший, замечательный друг, мы переписываемся, у него уже двое внуков.
Я подвела итог своей жизни:
– Я развелась, Аксель развёлся, мы поженились. Вот и вся история.
– Ещё не вся.
– А что я упустила?
– Конец истории.
– Да всё тот же: развод.
– Он согласится?
– Пусть только не согласится! Я ему всё, всё припомню!
– Что?
– Как он не мог с нами двумя разобраться…
– С кем?
– С той со своей и со мной…
– Но это же когда было.
– А навалилось так, будто вчера! Встретились, полюбили, так нет, невеста у него, он обещал!
– Порядочный.
– Да, есть в нём такая черта, но я-то причём? Сам решай!
– Вы вроде вместе решили?
– А не надо было со мной советоваться! Он мужик? Или кто? Позеленел, пошёл, той всё выложил… Вот к чему привела его лабильность! Вот до чего довела его… когда он с нами двоими, не мог разобраться в себе, уезжал туда на все праздники, на каникулы, я…
Ах, ерунда. Что я, действительно, в прошлом копаюсь. Захлёбываюсь от старых обид, когда новых хоть отбавляй.
Я размечталась:
– На остров хочу…
– На необитаемый?
– Нет! Он густо заселён. Это остров
Мы там раньше часто бывали. А теперь одна полечу!
Настя прихлопнула себя по коленкам.
– Какое название для рисунка!
Я загорелась:
– Ты нарисуешь? Ты уже сейчас видишь картину? Что ты видишь? А потом, когда картина готова, она такая, какой ты её вначале видела? Как у тебя возникают картины?
– Ой… надо подумать.
– А ты не думая, сходу.
– Ну разве что сходу…
Настя (в отличие от меня) покладистая, «сходу, не думая», рассказала, как они с Кришаном ехали однажды по горам Жюра[45]. Дождь лил. Сумерки. А на зеленых склонах, на этих горных лугах – кольца подлеска, восьмёрки кустов, вытянутые по горизонтали, как знаки бесконечности. Насте нужно было срочно всё это зарисовать, но не было никакой возможности остановиться, они по каёмке ущелья ехали, хлестал дождь.
И эти пейзажи мучили её, по-настоящему мучили, не выраженные. Недели через две она проснулась с готовой картиной.
– В голове готовой? – спросила я.
Да, ответила Настя, это была «Мать-земля». На её груди – осень, на беременном животе – зима, на коленках – весна. Настя её всю в деталях увидела!
Я помню эту картину – лежит плодородная Женщина, над нею – небо в сеточку, такого необычайного цвета, какой, наверное, только и есть в горах Жюра. А на Женщине – кольца деревьев, золотых, красных, бордовых, на осенних плечах и груди.
Эту картину (три метра длиной!) на выставке кто-то купил.
Настя так тосковала по ней, что написала ещё одну – для себя. Поменьше. Помельче.
Тоже такую хочу. Попрошу, чтобы Настя мне копию сделала. Вставлю в красивую рамку.
Вопрос только в том, где я её повешу.
Квартиру надо искать…
У нас на углу жил Ларош, портной из Венгрии. Он обшивал весь квартал, к сроку никогда не успевал, придёт кто-то, сердится, а Ларош улыбается, успокаивает:
– Пойдём, кофе попьём, примерим.
Всех умел успокаивать, улыбчивый, обходительный, всем помогал – старушке улицу перейти, ревущего малыша успокоить, кошку с дерева достать, тяжёлую сумку донести.
