Когда Настя готовится к выставке, по квартире вообще не пройти. Возле мольберта эскизы валяются (не валяются, говорит Настя, вылёживаются), рамы повсюду стоят, из папок паспарту извлекаются, белые, палевые, бежевые, серые, бордовые и сиреневые. Настя их к рисункам прикладывает, у меня с Машей выспрашивает, какой цвет к «Нити», например, подойдёт? Мы с Машей, два специалиста по цвету, интуитивно угадываем один из трёх (минимум) вариантов. Настя соглашается с нами, и начинается колдовство – для меня, по крайней мере. Настя кладёт выбранный паспарту на стол, лицевой стороной вниз, нарезает клейкую ленту, окунает эти бумажки в блюдце с водой, приклеивает ими рисунок, протирает бумажной салфеткой, прижимает каким-нибудь грузом, в данном случае – толстенными книгами по искусству, и той же салфеткой начинает чистить стекло в раме. Когда всё высыхает, приклеивается, Настя осторожно вставляет паспарту с рисунком в раму, устанавливает зажимы на место, иногда с помощью маленького молотка. Водружает раму на мольберт, и рисунок, Настя их называет «картинками», приобретает совсем другой вид. Теперь картина живёт, светится, детали, до этого незамеченные, проявляются, общее воздействие глубже.
Если рисунок за ночь не отклеится, а такое бывает, раму мы относим в прихожую, к другим, уже готовым картинам. Тридцать, сорок картин будет. Галерея вместительная, а это сейчас редкость. Цены растут, галереи всё меньше становятся. Но их число увеличивается – Берлин стал притягательным для художников со всего почти света.
Я, берлинец, этому радуюсь.
Я радуюсь Настиной выставке.
Мы с ней познакомились на её выставке 26 лет назад. Она меня не заметила.
– Что?! – ахает Настя. – Я тебя сразу заметила! Попробуй-ка такого, как ты, не заметить!
– Ты сидела с каким-то художником и была поглощена разговором.
– Я сидела с художницей и тебя, не успел ты войти, сразу увидела.
– Он был в шляпе.
– Да, она была в мужской шляпе. Ты сел напротив за наш длинный стол. У тебя были такие радостные глаза.
– Да, я не мог на тебя наглядеться.
– А я на тебя. И ты говоришь, я тебя не заметила. А помнишь, что было потом?
– Что?
– Ты пил из моей туфли шампанское.
Я засмеялся. Да, хорошо помню. Я читал про такой обычай, русские пьют шампанское из туфельки возлюбленной.
– И всех сразил наповал, ну а меня в первую очередь. Встал на колено, снял мою туфлю, налил шампанского, пил… ха-ха-ха!., до дна.
– Это потом уже было. А в тот, в первый день ты была отстранённой.
– А мне кажется, я к тебе сразу прониклась доверием. Великодушный, добрый, открытый, с чувством достоинства, очень притягательный.
Настя принесла альбом с фотографиями. Маша, забыв про рыбалку, выбралась из лодки-корзинки, внимательно разглядывала каждую.
– А где я? – спросила.
Маша верит, что она была всегда. Мои объяснения, что она тогда ещё не родилась, Маша не воспринимает: Деда, я была, была!
Настя её поддерживает:
– Ну, конечно, Машенька, ты всегда с нами была – в наших мечтах, ожиданиях… Идеях.
Маша, как ни странно, воспринимает такую сложную философию:
– У меня идея! Я спала, в той комнатке, – она бежит туда, укладывается под стол. – Поэтому меня не видно на фотографии.
Сдаюсь. Смеюсь. Если ребёнку это важно – быть всегда, – не стану же я разрушать детскую веру.
Сразу после Падения Стены мы с друзьями пошли на вернисаж в Западный Берлин.
Пошли! Пешком. По Инвалиденштрассе, там жил один из друзей, всю жизнь жил прямо у границы. Улица была наглухо закрыта, он жил на тихой окраине Восточного Берлина, а там, с другой стороны, был самый центр Западного. И теперь мы туда вошли. Просто вошли и шли, и шли и свернули на Кудамм. Влились в людской поток, и всё нам было в диковинку на этой яркой праздничной улице с её кафе, театрами, магазинами, ресторанами, галереями. Поднялись по величественной лестнице, оказались в великолепном парадном, вызвали старинный, обитый бархатом, лифт. Он остановился на третьем этаже, залитом светом. Нарядные женщины, представительные мужчины с бокалами шампанского смеялись, дефилировали, обсуждали картины, коллажи. Вернисаж уже начался.
Всё было как в кино.
Огромные залы, изысканная публика, дамы в мехах… Лысая художница из Москвы. Наголо обритая. В чёрном балахоне. Босиком.
Никаких других деталей мне не запомнилось, только – праздничная суета, смех, разговоры и радостная доброжелательность немцев к нам, к русским. Я познакомилась и со временем подружилась с очень хорошими людьми. Через них – с галерейщицей, которую заинтересовали мои работы. Мы встретились у неё дома.
Я впервые была в гостях у западных немцев.
Огромный дом в два этажа, милая женщина в зале с эркером, где был накрыт стол к чаю. Пока мы к этому столу шли, я оглядела много произведений искусства, и одно заинтересовало меня особенно – красочная композиция с преобладанием чистых цветов, красного и зелёного. Посмотрела в нижнем правом углу фамилию автора.
С ним, а я тогда ещё не знала, что это он, я увиделась на своей выставке. С ним, с Кришаном!
Удивительно! Я сначала увидела произведение Кришана, а потом познакомилась с ним.
