Показалось Ане или нет, но щека Тадарика презрительно дёрнулась, но это была половина, обращённая к Ане. На другой половине лица Тадрик добросовестно удерживал выражение снисходительного одобрения, типа: "Старайся, девушка, старайся". Аня оборачивается, смотрит на Гастаса. Тому вообще ни до чего нет дела, кроме пары собачников, высунувшихся из тени. Маска рассеянности постоянно съезжает с его лица. Это боец в предчувствии схватки, весь в ожидании мига, когда он сойдётся в рукопашной и достанет мечом до мягкого тела врага. Или сам падёт, заливая землю кровью. Это уж как повезёт. При повороте, Аня задела его локтем. Парень даже не заметил. Разве заметишь такое сквозь броню? И Аня рада, что не послушалась своего "телохранителя", взяла на гулянку нож.
Чтобы унять волнение, она опять пригубила питьё из кружки. Чуть-чуть. Помнится, в книгах мёд называли очень коварным напитком: пьёшь, как сладкую водичку, а потом встать не можешь. И язык у тебя плетёт невесть что. Впрочем, Алевтине последнее не грозит. Она и без мёда с удовольствием языком машет. Кстати, а ведь кружки и Гастаса, и Тадарика тоже едва початы. А Тина "жжёт"! Местный народ просто "в отпаде".
- Госпожа Анна, это правда, что вы отреклись от всех радостей жизни? - Тадарик смотрит ей прямо в глаза, словно пытается разглядеть душу.
- Ложь, - Аня обводит рукой стол. - Я ем, пью и веселюсь, как все.
- Скорее: вместе со всеми.
Аня невольно хмурится, отводит глаза:
- Мне так же весело, как и ... всем. - она кивает в сторону Гастаса, изо всех сил пытающегося вернуть на лицо маску вальяжного благодушия.
Тадарик усмехается:
- Умно. И от вопроса ушли, и правду сказали. Здесь и в самом деле никому не весело, кроме вашей подруги.
- Ей тоже не весело.
- Да? По ней не скажешь.
- Просто она притворяется лучше нас. Впрочем, сейчас ведь именно это и нужно?
- Вы правы. Если она и притворяется, то очень искусно и очень к месту. Так значит от радостей жизни вы не отрекались?
- Я служу Жизни, а жизнь - это не только страдания, но и радости. Моим богам угодно всё, что служит делу жизни?
- Всё?
- Если это служит жизни, то да.
- Вы так разумны, госпожа Анна, что слушать вас, - одно удовольствие, - он касается кружкой кружки, отпивает и Аня вынужденна поддержать его жест, после чего продолжает расспросы. - Но истинное ученичество требует отречения. Я прошёл это и знаю, и тот купец в лавке говорил об отречении.
- А, тот старик! Он толком-то ничего не сказал. Только размышлял вслух. И вообще, старики любят поговорить об отречении от радостей. Ну да. Нельзя делать два дела одновременно: ты или развлекаешься, или зубришь. Ту же анатомию со всеми её жилками и костями.
- Анатомию?
- Внутреннее устройство человеческого тела. Там многое надо просто запомнить наизусть. Или фармацевтика - наука о лекарствах. Просто прослушать такое нельзя. Это надо зубрить, зубрить и зубрить. Но не всё же время! Да, мы учили и учились, но мы и веселились тоже. Может быть даже более жадно, нежели другие, учёбой не занятые, так как минут радости у нас было меньше, чем у них.
- Да, да, да, - отозвался Тадарик, кажется имея в виду не её слова, а свои воспоминания. - Так оно и было.
- Учёба требует времени, но это наш выбор, - продолжала Аня, захваченная как собственным красноречием, так и вниманием собеседника. - Выбор, но не отречение.
- Верно сказано. Это выбор, - поддержал её мужчина и вдруг спросил. - А как вы относитесь к смерти? Она рядом. Вон в том углу сидит.
- Я вижу. Но я лекарка. Во время последней великой войны такие как я, шли рядом с воинами. Чем раньше начнёшь лечить рану, тем больше шансов спасти человека. Думаете, их не убивали? А на их место шли другие. Безоружные. Потому, что физически невозможно нести оружие и лекарство одновременно.
- Это я понимаю.
А Аню "несло". Мёд - коварная штука.
- "Мы не ждали посмертной славы,
Мы хотели со Славой жить.
Почему же в бинтах кровавых,
Светлокосый солдат лежит." - это стихи Юлии Друниной. Она всю ту войну прошла лекаркой. Все четыре года. А потом всю жизнь писала стихи. Грустно? Правда?
- Не грустите, госпожа Анна, - Тадарик поднял свою кружку, прикоснулся ею к кружке Ани, пригубил: - За нашу славу.
- Согласна. Прорвёмся.
- "Прорвёмся?" Хорошее слово.
Стук подошв по столу врезается в разговор, как камень в стекло. Разгорячённая Алевтина запрыгнула на стол. Перед глазами сидящих, замелькали тонкие щиколотки, с высокой шнуровкой "гладиаторских сандалий". Восхищённый рёв, прозвучавший в ответ на подобную дерзость оглушил Аню. Теперь уже не ладони, - кулаки колотили по столешнице в такт заглушённой музыке. Алевтина ловко переступала между блюдами, изгибалась, как змея, подобрав, для лёгкости шага длинные полы своего пышного одеяния. Стол уже трещит от ударов. Один из стражников, не выдерживает, вскакивает на стол, обнимает красавицу. Тадарик решительно жмёт руку старшины стражников, сидящего рядом. Начальство и здесь предпочитает держаться вместе. Взгляд встречается со взглядом. Тадарик укоризненно качает головой: мол нехорошо поступаете. Мы с вами по-дружески, а вы...