Аня скрипнула зубами, и промолчала. Спорить с подругой у неё никогда не получалось, а доказать той что-либо было просто невозможно. Так ловко она умела поворачивать любые доводы в свою пользу. Вот и сейчас: взяла, да и раскрыла Ане глаза на её вопиющую безнравственность: мол пользуется служебным положением. А безродный наёмник Гастас, по причине мягкотелой интеллигентности, не может за себя постоять. И ещё он ей даже не друг. Смешно. Прямо как в анекдоте: "Дорогой, давай останемся просто друзьями,"; "Хорошо, дорогая, тогда, будь другом, сгонцай за пивом и закажи тёлок". Кстати, для кого как, но для Гастаса Аня согласна и за пивом сбегать. Тёлок, правда, заказывать бы не стала. В её мобильном таких номеров нет. Ну да не маленький, сам найдёт. Но вот беда, по словам Алевтины, парень для неё даже не друг, а так благодарный пациент, которого она бессовестно использует в качестве... да, а в качестве кого? Конечно в качестве телохранителя, за которым она, такая бессовестная, как за каменной стеной. Слава вам три богини и их папа с мамой, хоть в этом она "клятву Гиппократа" не нарушила. Аня глубоко вздохнула несколько раз, как делала всегда, когда хотела справиться с охватившим её раздражением, прошептала про себя: "Глупо требовать от человека больше, чем он может дать. И желаемое не получишь и человека потеряешь" - так мама говорила. И правильно говорила. Гастас решил быть для неё телохранителем? Это его право. Ведь она здесь чужая и ей надо домой. Там мама и Аня у неё одна. И родители Тины тоже ищут дочь, и Мишанины... Только они уже не дождутся.
Авлевтина трясёт её:
- Аня, что с тобой? Ты в порядке?
- Абсолютно.
- Тогда почему ты молчишь?
- Задумалась о наших делах.
- Но зачем молчать? Я пугаюсь.
Вместо ответа Аня жмёт плечами. Ей почему-то не хочется беседовать с подругой. И мужчины, кстати (очень кстати) возвращаются за стол, рассаживаются на свои места, разливают пиво по кружкам, жадно пьют, громко хохочут. Гастас шлёт музыкантам кусок мяса и кружку пива. Не сидеть же людям всю ночь голодными. Он очень возбуждён, хотя и пытается это скрыть: ноздри раздуваются, глаза горят, голос придушенно-вежлив, но и в нём слышна нервозность. А вот Тадарик напротив, невозмутим. Сразу видно: вождь, бывалый рубака. Шутит, как всегда и при этом всё замечает. Увидел нетронутый бокал пива у Ани и тут же позвал кабатчика: "Дружище, принеси-ка жбанчик мёду. Самого лучшего." Гастас тянется за кошельком, но предводитель городских наёмников останавливает его, сам расплачивается: "Держи монету. И кружки чистые нам принеси."
Пиво отодвинуто. Кто-то из мужчин, не разобрав, сгребает Анину кружку, жадно пьёт. Хозяин приносит корчагу с мёдом, разливает его по чистым кружкам: Тадарику, Ане, Гастасу. Аня передаёт свою ёмкость Алевтине и получает вторую порцию хмельного питья, естественно в чистой посудине. Воины городской стражи, подсевшие к столу, затягивают песню, отбивая при этом такт пустыми кружками по столу. Песню подхватывают и четверо освобождённых. Теперь хозяина кабака подзывает Гастас, указывает на гостей: "Пива."
Тадарик поднимает свою ёмкость, сбрызгивая несколько капель на доски стола:
- За вас, госпожа Анна и за богов, покровительствующих вашему, достойному ремеслу.
- До дна! До дна! - вклинивается Алевтина и тут же присасывается к посудине с демонстративной жадностью. Аня осторожно пригубляет мёд. Да, это питьё намного приятнее пива. Похоже оно на квас, в меру сладкое, с приятной кислинкой и ароматом лесной малины. Этакая лёгкая шипучка.
- Восхитительный напиток, - громко объявляет Алевтина. Оценивающий взгляд Тадарика скользит по ней, ощупывая и лаская. С лёгкой усмешкой в голосе он обращается к Ане:
- Госпожа Анна, не могли бы вы попросить вашу подругу сплясать для нас? У парней, - он кивает на четверых, - сегодня великий день.
- И у меня тоже!
- Эй! - медный квадратик летит к музыкантам. - Играйте же!
Алевтина, осчастливленная вниманием, бегом бежит на середину горницы. Не дожидаясь музыки, все мужские ладони в кабаке начинают отбивать ритм. Даже кабатчик с помощником, даже те, двое в тёмном углу с накинутыми на голову плащами. Белые, оттёртые речным песком половицы звенят, как клавиши ксилофона, под ударами плоских подошв "гладиаторских" сандалий. Это уже не восточные, томные извивы. Это жёсткий ритм "диско".