Две детские комнаты, одна уже обставленная, вторая про запас. Две кроватки. Двойная коляска. Два комплекта для выписки. Все это давно готово. Игрушки, пеленки, распашонки — все умножаем на два. А нервное напряжение — на десять.
Я не спал последние две ночи, мне кусок в горло не лезет и я готов бегать по стенам от волнения. Но мне нельзя. Я должен быть спокойным и невозмутимым. Я — Мышкина опора и поддержка.
У нас уже почти критическая ситуация. Мышка перехаживает. По плану пора рожать, а она не собирается. Наш акушер-гинеколог, придирчиво выбранный мной после тщательного изучения, говорит, что мы подождем еще пару дней. Если ничего не случится — будем стимулировать.
— Все будет хорошо, — спокойно отзывается на это Соня.
Она повторяет эту фразу всю беременность. Мы оба ее повторяем. Это наша мантра. Но сейчас она не срабатывает. Я боюсь. Я очень-очень боюсь, что что-то пойдет не так…
А Мышка стоит перед зеркалом, повернувшись к нему боком, и задумчиво разглядывает свое отражение, увеличившееся за последние девять месяцев вдвое.
— Уже не представляю себя без живота.
— У тебя самый красивый беременный живот на свете. Я тоже тебя без него не представляю. Вообще не помню, что когда-то его не было.
— Эй! — возмущенно восклицает Мышка. — Ты не помнишь мою тонкую талию? И мои стройные бедра?
— Ну…
— Они где-то здесь! Под этим дирижаблем.
Она гладит себя по животу.
— Ну, раз они там, значит, мы с ними скоро встретимся.
— А если нет? — Мышка испытующе смотрит на меня.
Я знаю этот взгляд. Он означает: будешь ли ты меня любить, если я останусь толстой?
— Я люблю все твои килограммы и складки, сколько бы их не было, — пылко отвечаю я.
Тут главное — ответить с чувством, но при этом не сказать лишнего. Блин, похоже, у меня не получилось…
— Какие еще складки? — вопит Мышка. — У меня нет складок! Я что, похожа на свиноматку?
— Ты похожа на Мышиную королеву. Ты такая уютная, мягкая, теплая… Я прекрасно понимаю Алиночку с Антохой. Я бы тоже не хотел из тебя выбираться…
— Началось, — говорит Мышка.
Я подскакиваю, мгновенно проснувшись. Вижу ее, сидящую на кровати с прямой спиной. Глаза открыты, лицо серьезное и сосредоточенное, губы шевелятся.
— Двадцать секунд, — говорит она.
— А интервал? — вскакиваю я.
— Минут десять-пятнадцать.
— Чего ты раньше меня не разбудила?
Я уже бегаю по квартире, на ходу натягивая штаны и рубашку, хватая то сумку, то рюкзак.
— Да я только что поняла, что мне не кажется.
— Как ты? — я опускаюсь на колени перед животом своей жены.
— Хорошо.
— Больно?
— Терпимо.
— Мышка…
Я сжимаю ее руку. Целую мягкую ладошку.
— Поехали, — говорит она.
Я поднимаю ее, мы идем в прихожую, я завязываю шнурки на ее любимых кроссовках. Руки у меня не дрожат. Зато сердце в груди как будто балансирует на натянутой проволоке, постоянно теряя точку опоры…
— Все будет хорошо, — беззвучно шепчу я.
— Дыши, — говорю я Мышке.
— Я дышу.
Из ее груди вырывается слабый стон.
— Я мороженку хочу, — выдыхает Мышка.
И я срываюсь с места, оставив ее с медсестрой. Знаю, что в холле больницы есть магазинчик. Прилетаю обратно, вручаю Мышке эскимо на палочке, пломбир в стаканчике, фруктовый лед и ее любимое «Бородино» в глазури. Мышка выбирает пломбир. Медсестре я отдаю эскимо, сам беру фруктовый лед.
В палату заглядывает врач.
— Как тут у нас дела?
Смотрит, как мы все трое облизываем мороженое, и смеется.
— Это вам, — я вручаю ему «Бородино».
— А знаете… не откажусь. Вкусно, кстати.
— А-а-а! — стонет Мышка.
Я забираю у нее недоеденное мороженое. Роняю. Пытаюсь ее обнять. И поцеловать. Но она кусает меня за губу. А потом лежит, откинувшись на подушку, с капельками пота на лбу, такая маленькая, замученная и несчастная, что я чувствую: сейчас разревусь от бессилия. Я ничем не могу ей помочь!
— Где мое мороженое? — раздается ее голосок.
— Я его уронил…
— Тогда сделай мне массаж!
Я массирую ей ступни каждый вечер, смазываю их детским кремом и упаковываю в хлопчатобумажные носочки — так Мышке лучше спится. И сейчас эта привычная домашняя процедура успокаивает нас обоих… Или только меня?
Меня выгнали! Не пустили на роды. Еще и нашатырку под нос совали… Да не собирался я в обморок падать! Просто, когда во время очередной схватки Мышка не застонала, а закричала, я схватился за штатив с капельницей. И чуть не уронил всю конструкцию. Идиот… А потом еще сшиб тумбочку. Сам не знаю, как это получилось.
Но я в порядке! Мне-то что. Это Мышка умирает от боли…
Но на меня рявкнули, меня вывели и попросили не путаться под ногами.
— У нас тут двойня! — сердито буркнула медсестра.
И я заткнулся. Я не хочу быть помехой. Я просто категорически против того, чтобы Мышка страдала!
Стою у двери родовой. Слышу ее стоны. По спине стекает холодный пот. Зубы свело судорогой. Руки нервно сжимают телефон — сам не знаю, зачем верчу его в руках. Он аж скрипит от моего давления…
Мышкин стон.
— Тужься!
Еще стон. Да что они там с ней делают?!
— Головка показалась.
Что?!
— А-а-а! — кричит Мышка.
И к ее голосу присоединяется еще один голосок. Тонкий, пронзительный, как мини-сирена…
Я дергаюсь в дверь.
