— Мальчик, — говорит мне медсестра.
И выталкивает обратно. Но я успеваю его мельком увидеть. Маленький, красный, с распахнутым ртом и пуповиной. Боже… Это правда? У нас родился сын…
— А где девочка?
— На подходе.
Я снова снаружи. Снова слышу Мышкины стоны и по интонации понимаю, что она совсем ослабла. Моя девочка… Моя маленькая Мышка… Да когда уже это закончится?!
Как будто в ответ на мои мысли раздается второй писк. Тоже тонкий, но не такой пронзительный. Мягкий, как кошачье мяуканье. Дочка. Моя девочка…
Я врываюсь в палату. Бросаюсь к Соне. Обнимаю ее. Заглядываю в ее помутневшие от боли глаза.
— Как она? — спрашиваю врача.
— Я хорошо. Почему ты его спрашиваешь, а не меня?
Я целую ее мокрый лоб. Соленые губы. Мягкую ослабшую ладошку…
— Папаша, хотите подержать сына?
— Да!
Мне вручают сверток, из которого торчит красное сморщенное личико. И крошечная, но уверенная ручка, сжатая в крепкий мужской кулачок.
— Красивый, — выдыхаю я.
— Красивая… — одновременно со мной шепчет Мышка.
У нее на руках наша дочка. Я смотрю на нее. Почти такое же сморщенное личико, но более утонченное и изящное. Носик — такая миленькая крошечная пуговка…
— Они настоящие! — вырывается у Мышки.
— Ты их родила.
— А ты их сделал, — улыбается она.
— Это было приятно. А тебе было больно…
— Мне? Да вообще ерунда!
— Вот так оно и бывает, — замечает медсестра. — Они уже через минуту не помнят про боль. И говорят: я второго хочу. А у вас сразу двое… Счастливые!
Да. Мы очень счастливые. И жадные. Нам все нужно в двойном размере! И счастье, и любовь, и дети…
— Я хочу татуху. С именами детей. И с твоим именем.
— Чур мое на попе! — смеется Мышка.
— Я серьезно. Уже сказал Марусе.
— А она что?
— Она заявила, что пока ничего делать не будет. Подождет, пока у меня закончится лактация, я очнусь от окситоциновой комы и смогу нормально соображать.
— Маруся умница!
— Я хочу, чтобы ваши имена были на мне, — повторяю я.
— Ну раз хочешь, делай.
Мышка не спорит. Знает, что бесполезно. Если оставить меня наедине с моими бредовыми идеями, они отвалятся сами собой.
Она такая мудрая… Намного мудрее меня. Мышка и беременность перенесла спокойнее, и с детьми не нервничает без причины. Просто она точно знает, что означает каждый писк и каждый хнык.
А я… слишком много думаю. И волнуюсь. Потому что читаю специальную литературу, а там хватает страшилок. У меня же нет материнской интуиции. Зато у меня есть непробиваемая логика, носорожья сила и — суровая мужская нежность.
— Знаешь, — признаю я. — Это была глупая идея. Зачем мне татухи? Ваши имена и так выбиты на моем сердце…
— Антоша! Алиночка! — раздаются голоса.
— Вы где? Отзовитесь!
Мы с Кешей валяемся в кровати. У нас тихий час. Был. У всех. Но дети уже проснулись, бабушки с дедушками тоже активизировались — все готовятся к сегодняшней вечеринке. Ничего особенного, просто соберутся друзья с детьми, пожарим шашлыки, выпьем пива, посидим.
Но это еще через два часа. А пока что боевой десант из четырех бодрых пенсионеров не может справиться с двумя пятилетними малышами. Те снова спрятались, затаились и сидят, тише воды, ниже травы. В ожидании, когда пенсионеров хватит инфаркт.
— Рявкни на них, — лениво говорю я Кеше.
— На бабушек?
— На детей!
Кеша выглядывает из окна и с высоты второго этажа орет:
— Эй, малышня! Покажитесь!
Тишина.
— Банда! Равняйсь! Смирно!
Секунда — и Алина с Антошей уже стоят на лужайке перед домом, отряхиваясь от травинок и листиков. Опять сидели в своем тайном шалаше в кустах…
— Где вы были? — причитают бабушки и дедушки.
А Кеша поворачивается ко мне. Спрашивает:
— Выспалась?
— Ага.
— Ну тогда раздевайся. У нас есть полчаса.
Он уже без штанов. Его торчащий рог несется на меня, сметая все на своем пути. Я успеваю только снять футболку. Все остальное Носорог сам срывает с меня. И жадно целует мои губы, шею, плечи, как будто смертельно соскучился, как будто мы только что не дрыхли вместе…
Я тоже соскучилась!
— Хочу тебя! — шепчу ему на ухо.
— Получишь по полной программе, — рычит он.
И начинает активно сдерживать свое обещание…
— Бабуль, — раздается голосок Антоши. — Ты такая красивая.
— Что натворил? — сразу настораживается моя мама.
— Ничего! Просто у тебя такие глаза загадочные.
Вот мелкий засранец! Услышал, как Кеша мне это вчера говорил, и повторяет.
Ну а что-то натворил он по-любому. Без вариантов. Он у нас творец: как только проснется, сразу начинается творчество. Алина тоже девочка творческая, любит наводить красоту. То челку брату подстрижет под корень, то шторы в гостиной маркерами разукрасит…
Ну а в целом, наш Антоша рыцарь и кавалер, когда не хулиганит. Из бабушек и всех других представительниц прекрасного пола он вьет веревки своими благородными манерами и изысканными комплиментами.
А Алиночка вьет верёвки из папы. Суровый Носорог тает, когда она целует его щечку и произносит невинным голоском:
— Так получилось.
И он соглашается, что шторы с узорами маркером — это очень красиво. А брату очень идет новая прическа…
