Так уж вышло, что со времён начала морского владычества империи в матросы набирали не добровольцев, а, по сути, кого поймают. Именно тогда и начали использовать для контроля недовольных своей судьбой нижних чинов те самые усмиряющие ошейники, о которых упоминал братец Фари. Но! Ошейник, конечно, артефакт хитрый, да только вложить в голову матроса-носителя ВСЕ его права и обязанности он был не в состоянии. Всё же происходит сие магическое устройство от рабской цепи, а у той задача простая: предотвратить нанесение рабом-носителем ущерба хозяевам или их имуществу. И только. Матрос же… в общем, приходилось бедолагам учить правила их новой жизни под надзором, а то и под диктовку командиров, при, так сказать, «включённых на приём» усмирителях. Поначалу. А потом изучение циркуляров Адмиралтейства и прочих документов империи, касающихся дел флотских, стало… Правильно, традицией. И уже было не важно, нанялся матрос на корабль сам или притащили его бесчувственную, но уже снабжённую усмирителем тушку подпоившие бедолагу ушлые вербовщики. Учить морской закон приходилось всем. Да и сейчас приходится. Можно сказать, таким образом флотские офицеры занимают «свободное» время своих подчинённых. Причём порой «не чтобы научились, а чтобы забодались». Ну, вот честное слово, есть у меня такое ощущение, что этот принцип работает не только в Королевском флоте, но вообще, во всех флотах всех времён и миров. Да и в армии без него никуда.
Уточнять, откуда такая уверенность, я не стал. Хватило одного-единственного укола боли, пронзившего виски. Так что вместо столь опасных самокопаний, я взял у хозяина таверны ещё один геллет флотского эля с копчённым на ольхе мясом и вернулся за стол, где меня уже дожидался грустно глядящий в пустую кружку боцман «Старой Крачки». И вот что-то шепчет мне интуиция, грустит он не от потери собеседника, а от отсутствия выпивки. Ну да, мы это исправим.
– Выпьем, Жар-рди? – стоило грохнуть о стол бочонку с элем, как печаль исчезла из глаз боцмана, будто её и не было. Гуляем!
Каждый раз, когда я вспоминаю свою «прошлую» жизнь, точнее, её обрывки, меня настигает приступ головной боли и слабости. Иногда эти приступы невыносимо тяжелы, иногда дело обходится лишь небольшим уколом боли, но как бы то ни было, без этого «довеска» не приходит ни одно воспоминание. Это плохо? Разумеется. Но есть и плюсы. С каждым приступом мне открывается всё большая часть памяти – как нынешнего моего тела, так и прошлой жизни. Пусть эти воспоминания обрывочны и порой крайне тяжело поддаются «дешифровке», но они всё же появляются – и это хорошо. Значит, есть надежда когда-то вспомнить всё. Главное не увлечься, иначе приступы пойдут волнами, и никто не даст гарантии, что один из них просто не взорвёт мой несчастный мозг. Поэтому да, я откровенно боюсь погружаться в воспоминания и не боюсь в этом признаться, по крайней мере, самому себе.
Но есть и исключения из этого правила. Фари. Мелкая смешная хафла, отчаянно строящая из себя прожжённого дельца и вообще чрезвычайно взрослую и серьёзную особу. Беседа со старшиной склада Берриозов в Пампербэй принесла мне воспоминание-ассоциацию о сестре, как оказалось, имевшейся у меня в прошлой жизни. Образ её был размыт и больше похож на сон, но к моему величайшему удивлению, в отличие от иных воспоминаний, он не приносил боли. А через него я получил возможность вспомнить чуть больше. Назначение окружавших нас в этом воспоминании предметов и смысл действий сновавших вокруг людей. Немного? Да. Но каждое такое воспоминание подталкивает меня к следующему, открывая всё новые и новые знания. По чуть-чуть…
Ниточка за ниточкой, ассоциация за ассоциацией, я получил возможность «разбудить» хотя бы часть своего прошлого без боли и страданий. Естественно, что я им воспользовался. И плевать, что процесс этот оказался медленным и муторным. В конце концов, после работы на рынке у меня не было каких-то важных занятий, а время до ночи нужно как-то убивать. Так что я вполне мог потратить по паре часов перед сном на медитации над образом сестры. Зато никаких приступов. Правда, была в этом действе и своя странность… я помнил свои эмоции в отношении оставленной где-то в далёком мире сестрёнки и нашего с ней дома, но я не
Я не жалуюсь, вовсе нет. В конце концов, лучше так, чем мучиться от осознания, что близкий человек потерян навсегда. Но сам факт такого странного отношения к собственному прошлому меня, признаться, несколько напрягал, пока я не понял, что исправить сам ничего не могу. А как говорил кто-то из людей моего прошлого мира: «Там, где ты не волен что-то изменить, ты не должен ничего желать». Главное – не пытаться вспомнить, как звали этого умника.
