Второй сосок также истерзан. Руки, до сего момента осторожные, стали грубыми. Губы, мягко скользящие, теперь пиявкой в тело впиваются. А зубы метки оставляют, не сказать, что очень сильно, но достаточно для того, чтобы на денек-другой с отметинами остаться.
— Нравится? — ухмыляется довольно. Возбужденный, с глазами отъехавшими. Мутными. Диковатыми.
— Да пошел ты, — выстанываю после очередного укуса, теперь уже в зоне ребер.
Бесцеремонно дергает на себя и, наклонившись, заглатывает мой член до самых яиц. Охуительное ощущение, особенно когда все на грани, когда еще немного — и взорвешься нахуй. Хватаю за волосы на затылке, насаживаю его на свой член, ритмично двигая еще и бедрами навстречу. Пара резких рывков, а после останавливаюсь, давая ему отдышаться. Слюна тянется от его рта к напряженной багровой головке, пиздец зрелище, правда. И я уже готов кончить, как он сжимает мой член у основания, не позволяя. Скотина…
Вылизывает яйца, всасывая поочередно их в рот, а после кусает за внутреннюю сторону бедра. Шиплю, приподнявшись на локтях, а он усмехается довольно. И что с ним вдруг стало? Когда будил, нежничал, осторожный такой, страстный, но нежный, а сейчас зверье зверьем.
— Озверина въебал?
— Не делай вид, что тебе это не нравится. — После слов втягивает головку в рот. Играет с ней языком, скользя кончиком по кругу, втягивает глубже, как в вакуум, пока до конца не заглатывает. Я же злорадно нажимаю на затылок, не давая отстраниться, и кончаю. Сильно. Чертовски, мать его, сильно. На данный момент это наш с ним лучший секс.
Откидываюсь на подушки, восстанавливаю дыхание, чувствую, как из задницы медленно вытекает смазка вперемешку со спермой, после того, как я пару раз сжимаю мышцы заднего прохода. Неприятно.
— Я в душ, — сползаю с кровати, морщась от ноющей поясницы и саднящей задницы. Дотрахался, милок. Иду к ванной черепашьими шагами. Сука, Тихон, чтоб ему, блять, неладно было, заебет до смерти, дай только согласие.
Моюсь долго. Сначала, изворачиваясь, вымываю многострадальную пятую точку, после тело, что пощипывает в местах укусов. Бреюсь, мажусь всякой херней, натягиваю джинсы, предусмотрительно захваченные мной. И шлепаю в комнату босыми ногами по холодному полу.
— Ванная свободна, — бросаю чистое полотенце в лежащего на кровати парня и натягиваю чистую футболку. После же, распаковав новую пачку с носками, наконец, прячу от холода ледяные ступни и, нырнув в кеды, иду в салон. Где беру свою излюбленную машинку, перчатки, мазь обезболивающую и перекидываюсь парочкой слов с пацанами.
— Готов? — плюхаюсь на кровать, скинув кеды. Кладу возле себя все необходимое.
— Прямо здесь? — удивленно спрашивает и стягивает майку, сев напротив.
— А разница, где?
Придвигаюсь ближе, сажусь удобнее, практически к нему на колени залезаю. Натягиваю перчатки и поднимаю на него глаза. Открываю тюбик с анестезирующей мазью и аккуратно наношу, мягко втирая. Не понимаю я смысла его тату. Абстракции, линии, беспорядочные практически. Лабиринтообразная фигня на всю спину, маска какая-то на плече. В общем, смотрится вроде неплохо, но нахуя такое делать? Не понимаю. Вот и сейчас буду доделывать на ключице неизвестную мне хрень.
— Для татуировщика у тебя на удивление чистая кожа.
— Ну, у меня есть две татуировки. Просто они для меня, а не для всех, потому сделаны аккуратно и не слишком заметно, — пожимаю плечами, отложив тюбик.
— Вот как, покажешь?
Подношу к нему левую руку, где вдоль вены от локтя к запястью мелким почерком белой краской виднеется надпись «forever alone». Она практически незаметна на моей бледной коже.
— Ее я сделал в память о брате, а эту, — показываю другую руку, где ровно в том же месте написано «My mom is my idol», — тут, я думаю, и так ясно.
— Красиво, — проводит пальцами по моим рукам. Погладив сразу одну, а после другую тату. Как-то особенно. Излишне чувственно, и становится не по себе. Отдергиваю руку и, включив машинку, начинаю работать, чтобы уйти подальше от этой дикости и от мыслей о брате и матери. Это слишком больно, все еще больно и я не знаю, смогу ли вообще хоть когда-нибудь до конца смириться с тем, что их нет.
Забыв о времени в своих раздумьях, не сразу улавливаю момент, когда тело передо мной напрягается от каждого движения иглы. Знаю прекрасно, насколько болезненно бить на этом месте тату, а он сидит и молчит, терпит. Герой, блять.
— Больно? С хуя ли молчишь тогда?
— Может, на сегодня хватит? Сколько за сеанс? Я расценки не помню.
— Бесплатно, — отмахиваюсь, пытаясь отодвинуться, но он не позволяет, притянув еще ближе. — Дай хоть перчатки сниму, или тебя возбуждает латекс на руках? — ехидно спрашиваю.
— Меня возбуждаешь ты.
