В два шага преодолевает между нами расстояние. Целует, обхватив мое лицо руками. А в этом кратком поцелуе тонны горечи. Моря невысказанных чувств. Его любовь, вот здесь… на кончике языка. Капля еще неубитой страсти. Грамм нежности. В коротких тридцати секундах вся наша история. От начала до конечной точки.
— Прощай, Герман. — Щелчок закрываемой двери. Тихие шаги где-то сверху.
Наверное, другой бы расстроился. Почувствовал опустошение. Мимолетную или же сильную боль. А мне плевать. Настолько сильно, что я сам себе удивляюсь. Может, еще не осознал? Или же мне и в самом деле откровенно похуй? Сложно сказать, но я надеюсь на лучшее. Мне не шестнадцать. Мне двадцать три, и я просто обязан начать своими руками не гробить, а улучшать качество собственной жизни. Справиться с гнетущими воспоминаниями, навсегда закрыв их в долгий ящик. Отодвинуть куда-то далеко, где бы он спокойно пылился. И шагать уверенно вперед. Пора уже… пора.
========== Эпилог. ==========
Страшнее всего признаться самому себе в собственной неправоте. В поспешности. Перед другими скрыть свой стыд можно научиться довольно легко, но перед самим собой? Как оправдаться в собственных глазах?
Вопросы терзали Германа с завидной регулярностью. Причем одни были краше других. Он ломал в тысячный раз голову над тем, как допустил он, сам допустил такие разительные перемены? Почему не взял все в свои руки? Почему плыл по течению? Почему слишком поздно осознал, что Маркелов был не просто страстью и блондинистым трахом, он был тем, кто скрашивал эти муторные, однотипные, словно однояйцевые близнецы, будни?
Гера потерялся. Растерялся. Словно усох в своих долгих постоянных размышлениях. Затюканный по самое не могу продюсером, который грозился отправить его задницу в непрекрасное далеко за его выходки. И пусть турне продолжалось, билеты были все так же не возвращены, положительного настроя не придерживался никто. Косые взгляды с завидным постоянством, словно ушатом помоев, прокатывались по его нескромной особе, а шепотки и каверзные вопросы журналистов убивали напрочь все желание вообще появляться на публике.
Депрессивное состояние все больше усугублялось. Ведь на дворе царил ненавистный февраль, со своими заснеженными улицами, неслабыми морозами и горькими воспоминаниями, которые травили Германа словно медленно, но верно убивающий яд. Ночи были холодными, постель неприветлива. И каждый угол собственной квартиры будил то, что Гера так старательно, с каждым днем все больше пытался вычеркнуть из головы. Стереть, словно ластиком.
Первые дни он и вправду был уверен в своей правоте. Ему даже стало в какой-то мере легче от осознания того, что теперь он не совершает ничего постыдного, хоть и жутко приятного. Он чувствовал себя победителем в их маленьком противостоянии с Тихоном, считал, что сумел того подмять под себя, что сломал, как и хотел. Отомстил за боль физическую болью душевной.
Но дальше стало хуже, хотя ожидал он противоположного эффекта.
Герман затосковал, причем преимущественно ночами, один и в собственной постели. Он с садистским удовольствием вспоминал те будоражащие кровь, безумные в своей страсти часы, те касания, слова, взгляды, губы. Наслаждение, которое ни с кем раньше не испытывал.
Вспоминал, как щекотно было уткнуться в копну светлых волос. Фыркать на того, что Тихон гребаный апельсиновый извращенец, с улыбкой… которую не видел блондин. С крохотной частичкой тепла в касаниях, о которых тот не догадывался. Да и Гера сам все старательно отрицал. Отсекал малейшие мысли о собственном небезразличии. Упрямо.
Маркелов же погряз в работе. Зарылся по самую макушку, начав забивать на учебу, ведь и вправду наломал он дров немало своим бездействием. Сестра спелась с отцом Филатенкова, хорошо спелась, слаженно. И это все грозило немалыми потерями и проблемами, но, к сожалению для них, не крахом. Утопить Тихона было им не под силу, хотя потрепать знатно они могли, чем и занимались с упоением.
Зияющая дыра от первой неразделенной любви, от сокрушающего его отказа до сих пор ныла и, кажется, с каждым днем все сильнее. Он пытался отвлечься насущным. Карабкался, словно пойманный в посудину жук, искал выход. Изводил себя. Напивался и почти не спал. Получал тумаков от друга, клятвенно обещал прекратить, но не мог. Не получалось вот так вычеркнуть из сердца кареглазого демона. Стереть воспоминания о проведенном времени. Не получалось…
Однако что-либо предпринимать, пытаться вернуть, искать встречи… он не собирался. Гордыня-матушка не спала, она лишь расцветала всеми красками и укрепляла его решимость тащиться вперед, рвать зубами, цепляться за будущее, вычеркивая прошлое, хоть и недалекое, но до одури болезненное и действительно мешающее.
