— Как некрасиво, — поджимает свои тонкие сухие губы. — Я хотел встретиться с тобой по делу. И любезно упросил Тихона организовать нам с тобой разговор. Так как знаю, что ты его подстилка, а он босс необходимой мне крупной компании, а этот блондинистый сученок тянет до невозможного долго, мешая моей фирме разрастись и начать, наконец, процветать в полную силу. Изначально я не хотел ему вредить, да и ресурсов маловато, чтобы бросаться на такую крупную рыбу, как он, в одиночку, но с недавнего времени у меня появилась влиятельная союзница. Однако и этого может быть мало. Мне нужна твоя помощь на взаимовыгодных условиях. Я отдам тебе некоторую часть акций и оформлю на тебя фирму в наследство, если ты поможешь мне крупно подставить Маркелова.
Пытаюсь возразить, но он коронным жестом, взмахом руки затыкает.
— Если ты поможешь мне… нам, — исправляется, — то частично очистишь себя в глазах влиятельных людей, с которыми тебе придется в будущем вести дела. Мужеложство забудется, как глупая юношеская ошибка, твоя группа будет просто временным увлечением, и все взглянут на Филатенкова не как на отброса, фрика, урода, бунтаря, да как угодно, а как на одумавшегося мозговитого мальчишку, который послушал отца и встал на ноги, гордо вздернув подбородок, как и надлежит нашей семье.
— Мне нахуй не нужна твоя фирма. И ты вместе с ней, — иду к двери этого маленького, но оборудованного кабинета, которая, к несчастью, оказывается заперта. Когда он успел?
— А я у тебя не спрашиваю, я ставлю тебя перед фактом. Ты мне поможешь потрепать Маркелова, взамен на твое спокойствие и неприкосновенность с моей стороны. Мы можем даже не пересекаться в будущем, коль тебе будет так угодно, но сейчас ты выполнишь все, что я сказал, — такой знакомый до боли метал в голосе. Такие полные гнева и презрения глаза напротив.
Так и хочется спросить: за что? Вот за что он так меня ненавидит? Я ведь оправдывал его тогда, много лет назад, когда он пил и избивал меня. Я пытался понять, сбрасывал все на нестерпимую боль потери, которая и у меня в груди горела, но сейчас, сейчас за что он ненавидит? Я ведь единственная родная душа для него.
— Как вижу, мы друг друга поняли. Вот тебе моя визитка, позвонишь мне через неделю, и я расскажу тебе детали того, что и как нужно сделать. Первым заданием будет выписать вот эти номера из его записной книжки в телефоне. Теперь свободен.
Дверь открыта, как белый туннель после смерти, как освобождение от долгих нестерпимых мук. На негнущихся ногах медленно выхожу, словно зомби глядя ровно перед собой, опустив остекленевшие глаза в пол. Высушил. Выпотрошил. Растоптал. Вот так, парой предложений, тяжелым взглядом и полным отсутствием малейшей теплоты. Напомнил мне о моей никчемности. О бесконечно оплакиваемой потере, обо всем. Он вернул прошлое, расковырял раны. И меня почти придавливает к полу от силы боли, что въедается во внутренности, пришибает от безнадежности, что дымкой мысли путает.
— Гер? Что случилось? — кто-то на ухо, встряска за плечи. Крепкие руки, прижимающие к себе и знакомый терпкий запах. Макс… От осознания того, что лишь этому человеку я по-настоящему искренне нужен, лишь ему, спустя годы, после всего, что вместе перетерпели. Только ему не плевать, только он знает, чего стоило мне выкарабкаться из того дерьма, в котором я сидел.
— Т-ш-ш, половинка, ты чего? — Ничего не вижу перед собой, чувствуя предательскую влагу на глазах. Как же стыдно в который раз в немалом возрасте плакать от воспоминаний, не в силах совладать с болью.
Слезы — слабость, это было вбито мне вместе с ударами. Слезы — позор. Но я не могу остановить процесс, который запущен. От того, как они солеными дорожками стекают по щекам, мне не становится легче, нет. Просто… просто вот так, и все. Господи, да какое кому дело? Никому, правильно. Дело было лишь маме, Сене, а теперь Максу. Они никогда, ни разу не осудили меня за это, не кричали с пеной у рта, что я мужик, на то и пишут все и твердят, что мы должны быть скупы на слезы, но как? Как тогда выплескивать это раздирающее нутро безумие из себя? Кричать? На кого? Биться? С кем? Разве кто-то, кроме зачинщика, виноват в боли?
— Отец, — единственное, что я в силах сейчас произнести, и то мне кажется, это слово способно убить меня. Изрезать острыми ножами горло. Отравить, как угарным газом. Отвратительное слово. Болезненно-ядовитое. Мне его говорить неохота, только если с кровью выблевать. Отец… ненавижу. Так сильно, что кажется, убил бы, но не его, себя. Чтобы это все угасло и перестало терзать.
— Твою мать, где ты видел его?
— Он сказал, что это Тихон организовал нашу встречу с ним. А мне вообще с номера Маркелова СМС пришла, чтобы встретиться. Я и пошел, впервые, как идиот, пошел к нему на встречу, когда всегда подобное игнорировал. Сходил, блять, — смаргиваю слезы прямо на плечо Максу. Держусь за него, как за последнюю опору. — Я такой еблан, кретин тупоголовый. Сука, как был дебилом, так и остался.
