Разжимает, наконец, затекшие от его хватки запястья. Прижимает к стене своим телом, пиявкой в кожу шеи впивается. Сука… засосы останутся. Снова. Дергаюсь недовольно, бью в плечо кулаком, проезжаясь разбитыми костяшками по жесткой ткани его пуловера. Шиплю сдавленно и уже не знаю, что же бесит сильнее: эта боль или гнетущее чувство внутри…
Все испорчено, полетело к ебеням из-за вот такой призрачной страсти. Пусть и так хорошо. Пусть вопить в голос от кайфа хочется и глаза закатывать от удовольствия, но оно явно не стоит того, чтобы поганить себе жизнь… Чтобы гробить собственное будущее, да еще и близких мне людей подставлять. Все из-за страсти? Из-за ебаной гомоебли? Да ну нахуй…
Мысли говорят об одном, в голове, словно безумный рой пизданутых в конец пчел, которые разрывают ее на части. А тело… Тело к нему тянется. Сердце уже галопом понеслось, барабаня о ребра, как бешеное. От каждого касания словно искры выбиваются. И я чувствую, что, блять, практически горю.
Это… почти больно, вот так вспыхивать желанием. На грани обморока, когда поцелуй словно силы высасывает. Губы немеют от взаимной борьбы, когда не уступает ни один. Когда сталкиваешься зубами и шипишь, но не отстраняешься. А шмотье трещит по швам от грубых рывков.
Кожа горит от грубых поцелуев. А лопатки свело нахуй от того, как я прогибаюсь, влипая в его грудь. Как подставляюсь под это остервенение. Сам поворачиваюсь к нему спиной, откидываю голову на его плечо. Чувствую руки, скользящие по телу. Словно угадывающие каждое мое желание. Дыхание его, опаляющее… на шее, плечах. Укусы легкие, не жалящие, возбуждающие еще сильнее.
В стену лбом утыкаюсь, смаргивая капельку пота, повисшую на ресницах. Скребу обои, пытаясь хоть как-то совладать с собой и не упасть нахуй, потому как тело ватно-расслабленное. Расплавилось от его толчков медленных. Мучительных, мягко скользящих. Оголенным нервом себя чувствую, вздрагивая от каждого касания.
Переплетает наши руки, прижимая своими ладонями мои к стене над нашими головами. Вылизывает и без того взмокшую шею. Хрипло стонет на ухо… Садист.
Тело сводит в предоргазменной судороге. Мне всего одно касание бы, я точно кончу, но он не дает…. Доводя почти до потери сознания, заставляя плавать на грани, но не делать этот крохотный шаг к освобождению.
Его не меньше меня вставляет, судя по тому, как загнанно он дышит, и как шибает в его груди сердце, эхом отдавая в мою спину.
Не могу терпеть. Готов уже умолять, лишь бы он дал мне, наконец, выплеснуть это все из себя.
Слишком остро все. Перед глазами темнеет, в голове гул.
Это сильнее меня… Кончаю, не коснувшись себя, лишь нечаянно писанув влажной головкой по холодной стене. Обвисаю в его руках, чувствуя, как мутнеет перед глазами.
…
— Ты как? — две пары взволнованных глаз напротив. То, что полуголый Тихон тут, я не удивлен, но Макс? Он, может, еще и видел что-то?
— Да нормально, а что такое? — расклеиваю пересохшие губы, бегая по ним глазами.
— Ты сознание потерял. И минут пятнадцать не очухивался, я уже скорую хотел вызывать.
— Это все он, — тычу пальцем в Маркелова. — Слишком хорошо трахает, — со смешком выдавливаю, и, судя по лицу друга моего, он не удивлен. А то как же, эксперт хуев… — Хоть бы один догадался стакан воды принести, я тут как бы помираю.
— Хоть бы раз сразу на столик, что рядом стоит, посмотрел, прежде чем пиздеть, — закатывает глаза Макс и уходит от нас. Ну вот как всегда…
…
— Ну, здравствуй, сын, — голос из моих кошмаров, как стайка противных насекомых, пробирается в уши и травмирует мой мозг. Моргаю пару раз, пытаясь отогнать такой похожий и непохожий образ. Смотрю, надеясь, что он, как дымка, растворится и что это типичный глюк зимнего периода, когда у меня крыша отчаливает. Но нет… он стоит напротив, живой, здоровый и самый что ни на есть настоящий.
— Вижу, ты не слишком рад нашей встрече. Что справедливо, по сути. Однако… я смотрю, ты времени зря не терял. Испортил себе репутацию — хуже некуда.
— Хорошо же ты начинаешь разговор после стольких лет разлуки, папа, — ядовито выдавливаю из себя. Готовый давиться на месте, провалиться сквозь землю, упасть с остановкой сердца, только бы не видеть его, стоящего напротив в отглаженном костюме, начищенных туфлях и с проседью в когда-то темных волосах.
— Я не горю желанием даже жать тебе руку, узнав, что ты у нас, мягко говоря, не такой оказался.
— Бракованный, да? — усмехаюсь, а внутри дрожит все. Он хуже призрака в тысячи раз. Ведь видение могло смотреть своими полупрозрачными глазами, причинять боль, но не унижать одним лишь взглядом точно таких же глаз, как мои.
— Ты ведь и сам прекрасно знаешь, что я всегда любил Арсения больше тебя, в тебе было слишком много бунтарства. Он был мягким мальчишкой. Таким похожим и таким непохожим на тебя.
— Его нет, есть лишь я, и я не просил объявляться в жизни моей снова. Как видишь, живу. Не бедствую. Мозги себе не ебу.
