Я не считаю Лжедимитрия ни Гришкой Отрепьевым, ни лицом, заранее с детства подготовленным боярами или иезуитами, а считаю его лицом, выставленным некоторыми польско-русскими панами. Я полагаю, что он был родом из Западной Руси; что он принадлежал к классу мелкой служебной шляхты, наполнявшей дворы знатных панов и уже подвергшейся до некоторой степени ополячению. Польским языком Лжедимитрий владел едва ли не лучше, чем русским. Мысль назвать себя царевичем могла прийти ему под влиянием той страсти, которую внушила ему Марина Мнишек. По-видимому, он рано попал на службу к этой фамилии, и здесь-то зародилась в нем идея самозванства, поощряемая, а может быть, и навеянная самими Мнишками в их личных интересах. Вследствие известных обстоятельств смерти царевича Димитрия и непопулярности Бориса Годунова, самозванство висело, так сказать, в воздухе. Лев Сапега, уже по своей должности следивший и хорошо знавший, что делалось в Москве, а также находившийся в интимных сношениях с Мнишками, едва ли не дал главный толчок идее самозванства, интригуя против Москвы в видах политических. Он замешал в посольскую свиту и взял с собой в Москву будущего самозванца, конечно, хорошо зная его недюжинные способности и отважный, воинственный характер. А для такого отчаянного предприятия, как добывание московского трона, требовался, прежде всего, смелый искатель приключений и храбрый рубака, каким в действительности и явился первый самозванец. Но при объявлении его Сапега благоразумно оставался в стороне; а только доставлял лжесвидетелей, которые, как по нотам, разыгрывали комедию с приметами. Близкое участие свое в деле Сапега обнаружил еще тем, что выхлопотал у короля награждений поместьем московским выходцам пяти братьям Хрипуновым, признавшим названого Димитрия (А. З. Ро., IV, № 160. Грамота от 27 марта 1604 г.). Роль первых его глашатаев предоставлена братьям Вишневецким, обработанным с помощью жены одного из них Урсулы Мнишковны, очевидно усердствовавшей ради старшей сестры своей Марины. Кроме этих родственных связей, Вишневецких, по-видимому, возбуждало еще чувство мести к Б. Годунову; ибо вскоре после заключенного Сапегой перемирия с Москвой возникли пограничные распри и кровавые столкновения; причем московские воеводы ближних мест напали на неправильно захваченное Вишневецкими местечко Прилуку (на берегу Удая), сожгли ('го и разорили (Акты 3. Р. IV, 306). Когда замысел достаточно созрел, то усилиями трех названных фамилий привлечены были к участию о деле нунций Рангони, король, иезуиты и несколько других знатных лиц.
Что касается до русских бояр, то вопрос о сознательной и самостоятельной подготовке ими самозванца не имеет почти никакой исторической вероятности, хотя Борис потом и ворчал на них, говоря, что это их дело, и хотя подобное мнение повторялось иногда современниками-иноземцами (например, письмо неизвестного к герцогу Тоскан. в «Рус. Ист. Библ.», VIII, № 8, где, впрочем, говорится о сохранении боярами истинного царевича). В таком деле трудно было им сговориться и действовать единодушно, при известном соперничестве знатных фамилий; а в числе их были и такие, которые могли претендовать на престол, именно Шуйские, Мстиславские, Голицыны и Романовы. Притом подобный обширный заговор не мог бы укрыться от бдительных шпионов Годунова. Существуют, впрочем, намеки на то, что некоторые фамилии как будто или знали, или догадывались о самозванстве, готовившемся в Польше-Литве. Это фамилия Романовых и родственные с ней семьи Черкасских, Репниных и Сицких. Опала их и ссылка последовала как раз во время пребывания Сапегина посольства в Москве, и нужно предположить, что от шпионов Годунова не укрылись какие-либо тайные сношения посольства с сей фамилией. А известна тактика Бориса: обвинять не прямо в том, в чем он подозревал, но изыскивать другой повод, которым в данном случае послужил мнимый замысел отравления. В январе 1605 года — когда в областях рассылались патриаршие грамоты о молебствии по случаю вторжения Лжедимитрия и его проклятии — старец Филарет (Федор Никитич Романов) вдруг изменил свое поведение в Сийском монастыре, стал кричать на монахов и грозить им. (Акт. Ист. II. № 54.) Эту перемену мы вправе объяснять появлением ожидаемого самозванца, которого грамоты называли растригою Гришкой Отрепьевым, незадолго «жившим у Романовых во дворе» (Ак. Эксп. II. № 28). Наконец, особое внимание Лжедимитрия к семье Романовых могло иметь своим основанием не одно только притязание на отдаленное родство.
