Хотя мне на самом деле не хотелось этого, я улыбнулась ей в ответ. Потому что было невозможно не улыбаться рядом с такой, как она. Жизнь ее не сломила. Мама никогда не переставала любить. Даже если ты ее отталкиваешь.
Мое тело напряглось от чувства вины, настолько непреодолимого, что я чуть не закричала от боли. Я была так жестока к ней. Отгородилась от нее, не отвечала на звонки… бросила, когда она больше всего нуждалась во мне.
Я открыла рот, чтобы извиниться, но мои глаза наполнились слезами.
— Мам… — выдавила я из себя.
Мама потянулась, чтобы сжать мою руку.
— Ешь. Пей. Тебе нужны силы. С остальным разберемся позже. Вместе.
Я сжала ее руку в ответ, молча кивая, сдерживая слезы.
Затем, впервые за более чем десять лет, я села за семейный обеденный стол без отца.
❆
Можно подумать, что я плохо спала в ту ночь, раз уж проспала целый день. Но нет.
Особенно после двух порций лазаньи, приготовленной мамой, затем двух порций ее персикового пирога и половины бутылки вина.
Я рухнула обратно на свою двуспальную кровать, минуты три размышляла о том, на что теперь похожа моя жизнь, а потом, к счастью, отключилась.
Следующим утром, я услышала, как мама ходит по комнате. Запах кофе почти разбудил меня, потому что мама готовила лучший кофе, который я когда-либо пробовала. Она добавляла особую смесь специй с корицей, а осенью и зимой готовила тыквенно-пряный сироп, за который «Starbucks», вероятно, заплатил бы ей миллионы. Это очень вкусно.
Но даже ее кофе и тыквенного сиропа было недостаточно. Я снова зажмурила глаза и усилием воли погрузила себя в беспамятство. В отличие от моей матери и различных «гуру» в Лос-Анджелесе, я теперь не верила в силу желания изменить свою жизнь.
К тому времени, как я вышла из своей комнаты, в доме было тихо. Это означало, что мама ушла.
В доме никогда не было тихо, если в нем была Ферн Уотсон. Всегда играла музыка, и она напевала поп-песню, путая слова.
Тихий смех моего отца подчеркивал эти звуки. Его голос был тихий и нежный, всегда ласковый в присутствии мамы, хотя он был крупным мужчиной. Больше метр-восемьдесят, мускулистый от работы в кузнице, с брюшком, которое появилось благодаря маминой стряпне, что не умаляло его красоты.
Он родился и вырос в Нью-Хоуп. В душе он был горцем, носил клетчатую куртку, ботинки, не брил темную бороду, и с подросткового возраста у него всегда были мозоли на руках.
Мама была свободолюбивой натурой, она путешествовала с рюкзаком по всей стране, когда оказалась в Нью-Хоуп, и встретила моего папу. А остальное, как говорится, уже история.
Странные Уотсоны. Так называли нашу семью. Глупая и неоригинальная кликуха, конечно. Но ее придумали дети. А дети чертовски глупые. Что еще важнее, они жестоки. Особенно к тем, кто хотя бы немного отличается от них. А наша семья была совсем другая. Мама зарабатывала на жизнь гаданием, управляя единственным в городе «оккультным» магазином «Трикс-Оккультизм» для ярых религиозных фанатиков в городе. Она продавала кристаллы, свечи, книги и все «духовное», что только можно было придумать. Это было еще до того, как вошло в моду, и не приносило большого успеха, хотя, по-видимому, было достаточно, чтобы жить.
Мой отец превратил свое хобби — кузнечное дело — в настоящий бизнес. У него были магазинчики, где люди заказывали всевозможные товары, например для своих ферм. Если бы он захотел, то мог бы пойти дальше и повысить цены. Но мой отец был не таким.
Мы никогда не были богаты, но и я ни о чем не мечтала — разве что о нормальной жизни.
Записка, написанная маминым фирменным почерком, лежала на кофемашине для приготовления эспрессо. Рядом с ней стояла кружка с рисунком индейки и стопка любовных романов.