Я не хотела улыбаться. Нет повода. Но я улыбнулась. Потому что мама не изменилась за все эти годы. Она по-прежнему оставляла записки. Длинные записки. Подписывала их своим именем, а в скобках добавляла — «мама». Она все еще была собой, несмотря на горе, которое пережила, потеряв моего отца, своего лучшего друга.
Чувствуя оцепенение и не имея других дел, я последовала маминым указаниям. Сварила кофе. Съела кекс. Подошла к окну, намереваясь погрузиться в чтение любовного романа. Но потом совершила ошибку, выглянув наружу.
Наш дом стоял у подножия горы, вокруг которой раскинулся Нью-Хоуп. Со всех сторон нас окружали леса, а на заднем плане виднелись горы. Вокруг были разбросаны другие дома, но их огни были видны только ночью. В остальном — полное уединение. Мамин сад был утеплен, но на садовой мебели стояло множество скульптур. Феи, солнечные часы, кристаллы. Даже не знаю, какому божеству она поклоняется.
И среди всего этого было что-то еще. То, что пронзило меня насквозь.
Я уставилась на строение за домом. Все было таким же, как всегда: живые изгороди аккуратно подстрижены с обеих сторон, цветочные клумбы пусты. Но на фасаде не было следов облупления краски, стекла на окнах блестели, и я почти ожидала увидеть янтарный отблеск в кузнице.
Но ничего.
Я отбросила книгу в сторону.
Выхода нет.
Не в этой реальности с мертвым отцом, с которым я так и не смогла попрощаться, перед которым не смогла извиниться. Не в жизни, которая превратилась в ад. И не в том, что я застряла в ненавистном городе, где школьный хулиган стал местным шерифом.
БРОДИ
Был вечер пятницы.
В этот день мы пьем пиво в баре «Kelly's», где часто играет живая музыка. Группа, как правило, была никудышной, потому что у нас в Нью-Хоуп особо нет музыкальных талантов, и мы слишком далеко живем, к нам никто не заглядывал на гастроли.
Мы удостаивались «более-менее сносной» группой.
Сегодня вечером молодая светловолосая певица выступала в стиле кантри.
И она была более чем сносной. У нее чертовски хороший голос, и я подумал, какого черта она делает здесь, а не в Нэшвилле, подписывая контракт с каким-нибудь звукорежиссером.
К тому же она была хорошенькой. Очень хорошенькой. Хотя, на мой взгляд, слишком юной и худощавой.
Я люблю, когда у женщины есть за что ухватиться. И попроще. А с молодой светловолосой кантри-певицой проблем не огребешься. Десять лет в морской пехоте и три в качестве шерифа подарили способность читать людей.
К тому же, я думал о рыжеволосой девушке.
От которой уж точно одни неприятности.
И которая ненавидела меня по непонятным причинам.
— Я бы не стал выгонять ее из постели, — сказал Сэм у меня за спиной.
Я повернулся к своему старому школьному приятелю, который сидел на барном стуле. На стуле уже был отпечаток его задницы, судя по тому, как часто он здесь сидит. Я приходил в «Kelly's» каждую пятницу, потому что мне нравилась рутина, а это моя работа — показывать себя всему городу. Но я больше любил свое пиво, свою веранду на заднем дворе дома и одиночество.
А Сэм всегда был здесь, и со старших классов мы привыкли к старому распорядку пятничного дня.
Сэм остался таким же, только песочно-светлые волосы немного поредели, живот стал больше от употребления пива, и теперь он женат. На своей школьной возлюбленной Анджеле Харрис.
Несмотря на обручальное кольцо и двоих детей, он приходил сюда каждый вечер и в данный момент пялился на певицу так, что даже мне это не понравилось. Я начал понимать, что в моем приятеле мне много чего не нравилось.
Вовсе не потому, что он изменился. Он остался таким, каким был в старших классах. И мне стало чертовски стыдно за то, кем я был в старших классах, потому что раньше не понимал, каким придурком был он.
— Ты помнишь Уиллоу Уотсон из старших классов? — спросил я его, переводя разговор с кантри-певицы, которая, наверное, лишь недавно стала совершеннолетней, чтобы выступать в баре.
Сэм прищелкнул языком и усмехнулся, все еще искоса поглядывая на певицу.
— Чудачка Уотсон? — спросил он, допивая свое пиво и подавая знак принести еще.
— Чудачка Уотсон? — повторил я, и прозвище показалось мне до жути знакомым.
Он кивнул, вытирая пивную пену с верхней губы.
— Да, ее мама владеет ведьминским магазином или что-то в этом роде. Еще у нее есть брат. Который даже в футбол не играл, наверное, гей, — он улыбнулся сам себе, как будто посчитал, что это забавно. Я сердито посмотрел на друга, но не успел его перебить. — Она была на год младше нас, — он задумчиво потер подбородок. — Уродина просто до жути. Руки и ноги как палки, сисек нет. Очкастая. Вечно, блять, читала, — он сказал так, словно это было преступлением, а не признаком интеллигентного человека. — Ты должен помнить ее, братан. Ты ее часто задирал.
У меня свело живот.
В компании своего недалекого приятеля, под воздействием алкоголя и с полной концентрацией я вспомнил, как шел по пятам за сгорбившейся рыжеволосой девчонкой, которая шла по коридорам, как будто пыталась слиться со стенами.