Апал или Александрас Баккер. Он говорил медленно, подбирая слова, явно стесняясь своего звонка. Я не слишком вслушивался в смысл его речи. В памяти, как будто это случилось вчера, всплыла пылающая французская деревня. Баккеры были личными волками моего отца, что-то вроде гвардии. После его гибели я не стал настаивать на служении дальше. Тогда мне было не до слуг родителей. И они просто потерялись, как и сотни прочих. В двадцатые годы они перебрались в Грецию, и насколько я знал, занимались вином. Дальше, началась война. И какого же было мое удивление, когда при броске роты (где я временно служил), в догорающей деревне, я «услышал» Зов. Мальчишку спрятали в подполе, а когда дом подожгли, его родители были уже мертвы. Мальчишка бы угорел, но этого я просто не мог допустить.
Четырехлетний волчонок был явно не в себе. Тогда я не планировал забрать его. Передал его сестричкам Милосердия, и забыл. Должен признать, что ВОВ подарила мне несколько учеников и воспитанников, но тогда меня не волновала судьба ребенка. Спас от нелепой смерти, но на этом и все.
В следующий раз мы встретились через одиннадцать лет. Волчонок превратился в злобного шакаленка. В пятнадцать он уже и убивал, и воровал, и насиловал. Мелкая шестерка на коротком поводке у людишек, такой же мелкой банды. Из него вырастили неплохого вора и убийцу.
Тогда я как раз занимался устранением «вольницы» на территории Франции. Война, какой бы она не была, всегда вынимает из душ самое мерзкое. В годы войны оборотни распоясались так же, как и вампиры, и одаренные. Ведь это было временем безнаказанности, когда можно было и убивать, и пытать, и воровать, не опасаясь раскрытия тайны существования расы.
В те годы мне приходилось лично, так сказать, уже на месте, возвращать намордники на место своим волчатам, и силой напоминать кто в доме хозяин. В Париже я «влюбился». Нет, те мои эмоции нельзя было даже близко ставить рядом с отношением к Инге, но симпатия и откровенное желание у меня были. Элен — умилительная малышка, девятнадцати лет. Она так радовалась каждой нашей встрече, так плакала, когда я обеспечил будущее ее семье. Четыре месяца нашего романа дарили радость. Я отбыл на пару дней на север страны, а когда вернулся, обнаружил Элен с перерезанным горлом на полу нашей квартиры. Девочка оказалась болтливой, что и не удивительно, всего спустя несколько лет войны, таким покровителем, который за согретую постель обеспечил всем необходимым, хотелось хвастаться. Ну она и похвасталась, как и ее мать, и отец…
И это привлекло внимание банды, в которую угадил Александрас. Вообще, ситуация с ним была последствием роспуска Полнолуния, во времена моей матери такое просто невозможно было представить, чтобы маленького щенка оставили без надзора со стороны взрослых оборотней. Но сестрички из Милосердия попали под обстрел примерно через месяц после того, как я передал ребенка. Меня уже не было в стране, а донесений о том, что гибли одаренные и волки поступали в огромных количествах, да и с опозданием. Я себя не оправдываю, но не удивительно, что донос о смерти трех слабых целительниц прошел мимо меня, а я не вспомнил об обгоревшем ребенке. Слишком их много было в то время.
В итоге, Александрас Баккер, прямой потомок друга отца и воспитанницы моей матери, оказался в обычном приюте для людей. Неудивительно, что в конечном счете стал преступником. О том, что он еще и оборотень, той компании стало ясно достаточно быстро, ведь мальчишку никто не учил прятать зверя правильно. Но его не убили, не сдали на опыты, а поставили себе на службу. Банда перебралась под Париж, и тут такая новость — богатенькая дурочка. Живет одна, не политическая, не дочка местной элиты, а всего лишь постельная грелка. Удобная цель, во всех смыслах.
Может я бы не нашел исполнителей убийства, только в квартиру отправили Баккера. Я был неприятно удивлен, ощутив запах молодого волка на коже моей любовницы. Через несколько часов я уже стоял в окружении трупов банды, и смотрел на хрипящий кусок мяса, по имени Александрас, решая — убить или помиловать.
Не решил. Забрал с собой. А позже узнал и родословную ребенка, точнее подростка, превратившегося без контроля в шакала или гиену, то есть в злобного падальщека, норовящего напасть со спины. Совесть не позволила убить потомка тех, о ком заботились родные. Смешно, но такие моменты и были теми незримыми ниточками, что грели душу, напоминали о семье. Я оставил ему его имя, лишь чуть изменив биографию, и стал ему приемным отцом, как делал с каждым воспитанником.
Так на свет родился уроженец мелкого городка под Парижем Александр Беккер, потомок эмигрантов из Англии, шестнадцати лет, сирота, с моим наказом изменить имя на настоящее, через сорок лет (достаточный срок для смены легенды и документов).
