– Я знаю, – милая улыбка осветила её лицо, и Матвея понял, что слова излишни. Стало тепло на душе, как и в то утро перед расстрелом демонстрации, когда они разговаривали возле грузовиков, доставивших ревбригаду к проходной.
– Ты же не пропадёшь, не исчезнешь? – Матвей боялся отвести взгляд. – Ты же просто мерещишься мне… Скажи, зачем? Зачем ты пошла туда? Зачем умерла? Мы могли бы уехать. Забыть обо всём. Зачем эти жертвы?
– А ты так и не понял? Без жертвы невозможен шаг вперёд, без жертвы не возможно перерождение. И каждый из нас принёс её. И я, и ты… Все! Пошли, – она взяла его ладонь в свою маленькую ручку.
– Куда?
– Просто идём.
Держась за руки, они двинулись по пустой улице в окружении холодной немоты мёртвых коричневых построек. Матвею стало хорошо и спокойно на душе, как никогда прежде. Но голова взрывалась от вопросов.
– Это всё ради светлого будущего? – спросил он. – Ради нового мира, который вы строите? Не слишком ли дорого обходятся ваши идеалы? Зачем этот шаг, зачем перерождение, если оно даётся ценой стольких жертв?
Тамара опять поправила волосы. Он смотрела вдаль чистым и ясным взором, в котором больше не было ни боли, ни тревоги, словно все беды и невзгоды навсегда остались позади.
– А ты никогда не думал, сколько жертв требуется для поддержания старого режима? – произнесла девушка. – Твой отец, брат, ты сам, сотни и тысячи людей по всей империи страдают и умирают, чтобы сохранялся прежний порядок, установленный императором и его Богом и держащийся, как и любой другой порядок, на насилии и крови. Каждый режим требует жертвы, каждый путь – путь страданий. Ты напрасно пытаешься бежать. Не выйдет. Все мы поставлены перед выбором, и у нас нет шанса от него уйти. Лучше сгореть быстро и ярко за дело, в которое веришь, чем долго тлеть в неволе, под пятой тюремщиков. Но так или иначе, каждый выберет свой путь. Для меня он таков, я ни о чём не жалею, я бы поступила так снова и снова, ибо не умею по-другому и не хочу. Но ты не думай, что жертва напрасна. Наш с тобой подвиг останется в веках, в следующих поколениях, которые будут жить в ином, лучшем мире. Когда-нибудь.
– Никогда люди не будут жить иначе. Что делалось, то и будет делаться.
– Будут, Матвей! – Тамара вновь остановилась и взглянула ему прямо в глаза. – Будет лучше и будет хуже, будет легче и будет тяжелее. Таков закон и порядок, таков неизбежный ход вещей. Грязь, боль и смерть, которые ты видел – это просто закономерный итог массы причин, очередной виток на спирали судьбы, следствие человеческой природы. Сильные подавляют слабых – так было всегда, но это неизбежно ведёт к тому, что однажды слабые поднимутся и свергнут сильных.
– И сами станут сильными, что давят тех, кто слабее, – хмыкнул Матвей и покачал головой, глядя себе под ноги. – Бессмыслица. Полная бессмыслица. Круговорот. Зачем всё это?
– Ни зачем. Это просто есть. Как есть смена зимы и лета, дня и ночи. Естественный порядок, в который когда-то организовались материя и пространство. Понятие смысла тут неприменимо, ибо оно – только в нашей голове, но не в окружающем мире... Мы пришли, – Тамара отпустила руку Матвея.
Они оказались недалеко от двора, где исчез Павел.
– Ничего не понимаю, – Матвей нахмуренно озирался по сторонам. – Зачем ты меня опять сюда привела?
– Прости его, того, кто придёт, – сказал Тамара. – Он не ведает, что творит. Никто не ведает, что творит, так что просто прости. И меня прости. Я не хотела причинить тебе боль.
– Кто придёт?
Вопрос остался без ответа. Тамара развернулась и пошла прочь.
– Стой! – крикнул Матвей. – Почему опять уходишь? Не оставляй меня здесь одного. Вернись!
Он бежал за ней, но догнать не мог. Девушка исчезала у него на глазах. Она стала прозрачной, словно призрак, и растворилась в холодном осеннем воздухе, даже следов не оставив на свежем снегу.
– Дерьмо! – воскликнул Матвей, схватившись за голову и чуть не плача. – Почему так? Будь всё проклято! Будь проклят этот мир! Будь проклята эта сраная жизнь! Будь прокляты вы все!
Стоял посреди улицы. Растерянный, подавленный. Хотелось плакать. Он не знал, куда идти и что делать. Озирался вокруг, ждал, вдруг Тамара вернётся. Ведь она стала последней зацепкой, чтобы продолжать жить. Но девушка не возвращалась. Пустота царила в обезображенном мире – оскаленная, обескровленная, сгоревшая дотла в больном бреду погибающей Вселенной. Матвей медленно пошёл по дороге. Он волочил ноги, путаясь в зарослях сорной травы. Мыслей в голове больше не было.
Вдруг из-за угла очередного дома навстречу вышел человек, угрюмый, небритый, одетый в грязный кожаный плащ. Матвей остановился. Человек остановился тоже. Некоторое время они стояли и молча смотрели друг на друга, и Матвею показалось, что он видел прежде это лицо. Во взгляде мужчины вначале отразилось недоумение, а потом – ярость.
– Ты! – воскликнул он, тыча в Матвея дрожащим пальцем. – Это ты! Ты во всём виноват!
