Вечер провели в темноте: в фонарике садилась батарейка, не стали жечь попусту. От нечего делать разговорились. Матвей кое-что рассказал о себе. Как оказалось, его полжизни преследовала полиция. Постоянные вызовы, допросы, слежка. И всё из-за родственных связей: из-за отца, осуждённого по политической статье, да брата, занимавшегося в городе подпольной деятельностью. Сам же Матвей, по его собственным словам, держался в стороне от революционного движения. У него рано умерла жена, на работу было устроиться трудно, как и многим из низших слоёв, а все накопленные средства он потерял во время недавней полицейской облавы. Павел его понимал, он и сам всегда хотел только одного: работать на нормально работе, жить спокойно с семьёй, да детей растить. Он никогда не стремился в политику и уж тем более не рвался участвовать во всяких демонстрациях и митингах. Дело это даже осуждал, ибо, как и многие из его поколения, не желал снова тех катаклизмов, которые трясли страну девяностые. Не верил, что расшатывание позиций власти добром закончится. Это никогда не заканчивалось добром. А сейчас вдруг понял одну простую вещь: порой в обществе накапливается столько противоречий и разногласий, что это неминуемо выливается в бурю, которая сметает всё на своём пути, и буря та есть лишь закономерное следствие множества причин, тянущееся в прошлое роковой нитью. Как гнойник, который растёт, пучится, и рано или поздно прорывается. И вот когда он прорывается, накрывает всех, и тогда сложно спрятаться в свой комфортный уголок, и как бы ни хотелось остаться не при делах, приходится выбирать сторону и драться за то, что считаешь правильным.
– Да. Тяжко тебе пришлось, – сказал Павел. – Родню, как известно, не выбирают. А у вас вон какие порядки дурацкие. У нас вот тоже многие хотят при царе батюшке жить. Видели бы они... Всё к одному ведёт: если народ долго давить, жопа настанет всем.
Ночью пуще прежнего захолодало. В окна дул промозглый ветер, а на улице падал снег. Белые хлопья сыпались из темноты небес, закутывая усопшую землю мягким белым саваном. Пуще прежнего разнылась рана, да и голова побаливала после вчерашней стрельбы. А сквозняк рыскал одиноким зверем по палатам и коридорам, резвился в пустых комнатах бешеной собакой, мерно хлопая дверьми.
Павел задумался о дальнейших планах, коих толком не было. До СТК – четыреста вёрст по опасной неведомой территории. Если найти машину, быстро можно доехать, а на своих двоих – минимум, пару недель топать. Ещё и охотиться по дороге. А на кого охотиться? За полдня они с Матвеем не встретили никакой живности. Да тут даже крысы не бегали! И это обстоятельство не давало покоя. А ещё казалось странным, что руины не заканчиваются. Сколь же огромным был этот город! И мысли нехорошие всё чаще посещали Павла: а вдруг, и правда, в ЗПИ забрели. «Да нет, обычные развалины, – успокаивал он себя. – Ничего особенного. Заблудились. Бывает. Одни развалины же кругом».
Размышления прервал шорох за окном. Павел вздрогнул, прислушался, выглянул, наставив в темноту винтовку. На улице ничего не было видно, только какая-то смутная тень мелькала среди зарослей. Судорожно вырвав из кармана фонарь, включил его и направил в сторону движения... Оказалось, кустарник подрагивал на ветру ветвями. Павел вздохнул с облегчением: чего только не почудится. Хотел убрать фонарь, но тут луч скользнул по фигуре неподалёку. Человек! Сгорбленный, в драной одежде, он брёл, пошатываясь, по свежевыпавшему снегу. Когда свет упал на него, он остановился и медленно повернул голову. Лицо незнакомца было мертвецки бледным и ужасно худым, словно череп, обтянутый кожей, а место глаз бугрились два огромных бельма. Павел чуть фонарь из рук не выронил.
Существо стояло некоторое время, таращилось своими бельмами, а потом побрело прочь. А Павел ещё долго не мог придти в себя после увиденного. Ещё одна жуткая тайна этого мира предстала перед ним.
Свет фонаря задрожал и потух, оставив Павла в кромешной тьме.
***
Утром двинулись дальше. Сапоги по щиколотку проваливались в снег, но снег не доставлял столько проблем при ходьбе, как заросли ковыля и репейника, то и дело преграждавшие путь. Иногда Павлу казалось, что руины остались позади, но потом опять появлялись каменные дома, и становилось ясно, что старый город всё ещё держит путников в своём плену. Это начинало раздражать. После бессонной ночи пуще прежнего разболелась голова. В ноге стреляло при каждом шаге, но сжимая зубы, Павел шёл вперёд. Не до отдыха было. О ночном происшествии Матвею решил не рассказывать. Ни к чему лишнее беспокойство, да и не имел он уверенность в том, что тот странный тип с бельмами вместо глаз не померещился или не приснился.
Утром съели половину брикета «химки». Та оказалась довольно питательной, голод на короткое время отступил. Но через пару часов снова захотелось есть. Всё сильнее тяготило отсутствие жизни вокруг, безмолвное кромешное запустение. Всё чаще приходили мысли о ЗПИ и о том, что из руин этих нет выхода.
