День или два — она потеряла счет времени — Эллин была полностью обнаженной. Но затем ей принесли новое платье, черное, сплошь расшитое символами владыки. Иногда он, конечно, срывал его, доводя Эллин до исступления.
Иногда он ничего не делал. Создавал магией кресло, садился в него, подпирал подбородок рукой и смотрел на нее. Словно она была увлекательной книгой или завораживающей картиной.
Сначала ее вводило это в оцепенение, и Эллин зачарованно сидела прямо, не шелохнувшись, глядя в огненные глаза владыки. Его взгляд всегда был разным. То полным любопытства, то страсти, то горькой ненависти. В очередной раз она не выдержала.
— Что тебе нужно? — закричала Эллин, подскочив с кровати. — Зачем ты смотришь на меня?
Владыка ничего не ответил и зло усмехнулся. Девушку разозлило это, и она, движимая невесть откуда взявшимся гневом, подбежала к нему и занесла руку. Он легко перехватил ее запястье и притянул к себе.
— Безрассудная, мелкая пташка, — прошептал он ей на ухо, и его тон вдруг изменился, — Эллин. Моя горячая, прыткая Эллин. Помнишь, как ты отдавалась мне? Помнишь, как шептала: «Еще»? Помнишь, как ловила мой взгляд, как рассказывала о своих мечтах?
У нее задрожали руки, сердце ухнуло куда-то вниз, к животу, и она отчаянно замотала головой.
— Это был не ты, — прошептала она, не в силах говорить громче, — не ты. Это все ложь, обман, ты весь — состоишь из обмана и горечи. Весь.
Он вдруг тихо рассмеялся и лизнул ее шею.
— Ошибаешься, — только и ответил он и провел по ее шее пальцем.
Эллин почувствовала, как глубоко внутри шевельнулась энергия, тихая сила, которую доселе она не ощущала. Владыка, пробормотав что-то на незнакомом языке, чуть отстранился и взглянул ей в глаза.
— Хм, — сказал он и поцеловал ее.
На удивление, поцелуй был скромным, даже робким, словно он только-только решился попробовать ее губы на вкус. Эллин оторопела от неожиданности и не шевелилась. Ей отчаянно захотелось ответить на поцелуй, обвить его шею руками и будь что будет!
Но он — владыка. Он обманщик, самый жестокий на свете.
И тут Эллин почувствовала, как эта энергия, что внезапно проснулась, мягко утекает прямо через поцелуй, к владыке. Девушка нахмурилась и с трудом отстранилась. Первые секунды мужчина непонимающе смотрел на нее. Но вскоре его образ стал привычным — насмешливо-жестоким.
Он схватил ее запястье — больно, что на коже тут же вспыхнули синяки. Снова посмотрел ей в глаза, и его взгляд полоснул такой ненавистью, что Эллин застыла, не понимая, чем она могла ее вызвать. Ведь она просто птаха, одна из многих, да, нарушившая правила, влюбившаяся в фальшивого садовника, но разве это причина для такой лютой ненависти, что она только что увидела в его глазах?
Или он безумен? Безумен в своей силе, своей похоти и вседозволенности?
Но в его глазах Эллин читала лишь ненависть и холодный ум, но никак не безумие.
«Что ж, это взаимно», — с горечью подумала Эллин. Владыка ухмыльнулся, будто услышав ее мысли и отпустил запястье.
— Ты моя, птаха, — сказал он, поднимаясь с кресла, — и расплатишься за все.
С тихим хлопком исчезло кресло, а через миг — и сам владыка, оставив после себя едкий красный дым, который еще долго витал в воздухе.
Иногда он являлся к ней в образе Ардела, в рабочей одежде садовника. Это было мучительней всего, мучительней любой физической боли. Он касался ее, шептал на ухо, как счастливы они будут, когда убегут, говорил ласковые слова…
А потом жестко смеялся.
Он сжимал ее лодыжки и запястья, оставляя на коже иссиня-черные следы, и приникал губами к жилке, что билась у нее на шее. Эллин чувствовала, как он пьет ее. Ее эмоции, чувства, страхи. Словно именно это и было его главной пищей, любимым деликатесом.
Владыке нравилось вызывать в ней то злость, то грусть, то страх. Он с наслаждением пил ее жизненные силы, и к концу каждого проклятого дня Эллин слабела так, что, казалось, на утро она уже не проснется.
Каждый раз ей казалось, что он высосал все соки, осушил ее до конца. Но каждое утро она вновь просыпалась, полная ненависти к нему и жажды жизни.
Трудней всего было не думать о времени, проведенном в тайном месте. Когда она бесстыже отдавалась ему на валуне, влюбленная и безрассудная.
И где-то в глубине своей души Эллин знала, что чувства к Арделу, к человеку, с которым она проводила время в тайном месте, еще живы. Что где-то в глубине души она еще влюблена в него. В фальшивый образ, что создал владыка.
Как же она злилась на себя за глупость. А его ненавидела.
В этой серой комнате ей чаще снились те волшебные сны. В них она была другой. У нее была другая внешность, имя, жизнь, но именно в этих снах она как никогда ранее чувствовала себя собой. Настоящей. В этих снах был и владыка. Он тоже был другим. Более человечным, больше похожим на Ардела. В этих снах была скрыта тайна, Эллин чувствовала это, но она каждый раз ускользала от нее.
Много часов Эллин думала об этих снах, пытаясь вспомнить, уловить, что же она позабыла. Внутренний голос твердил, что забыла она нечто важное, что-то такое, что навсегда освободит ее.