– Никак нет, государь Петр Алексеевич, – в голосе звучала легкая паника, но он быстро с ней справился. Вместо паники в глазах зажегся интерес исследователя. – Я придумки разные делаю, чтобы лучше стало работать. Вот, придумал, что было бы хорошо, если не ударно-кремневый замок будет, а вот такой. Вот этот молоточек ударял бы по… чему-то, что будет на этом патрубке, чтобы тот посылал искру по трубке, поджигал порох и выталкивал пулю.
– И в чем проблема? – Я осторожно положил на стол самое первое ружье с капсюльным замком. Идея, которая так и не была реализована в известной мне истории.
– Я не знаю такой штуковины, которая при ударе бы малюсенький взрыв давала, – честно признался парень. – Вот ежели знал бы… Я тут все хочу так сделать, чтобы через казенную часть заряжать. А чтобы не надкусывать патрон, можно было бы ту штуковину прямо на патрон цеплять. Тогда молоток пришлось бы переделывать, но это не беда, придумал бы что-нибудь.
– А ежели я дам тебе вещество, которое при ударе взрывается, и ты доведешь ее до ума? – я смотрел исподлобья, стараясь не спугнуть удачу.
– Ну да чего там доводить-то осталось? Ну может, с длиной трубки повозиться придется, – парень несмело улыбнулся.
– Замечательно, – я развернулся к выходу. Нужно срочно пройти в мастерскую, которая превращалась постепенно в мастерскую и частично лабораторию, и начать «изобретать» гремучую ртуть. Уже у двери я посмотрел на гвардейца. – Звать-то тебя как?
– Калашников Степан Юрьевич.
– Ну ни хрена себе, – я едва не заржал, но вовремя остановился. Это гены таким удивительным образом сработали или что-то другое, и они просто однофамильцы? – Я попробую у цинцев что-нибудь добыть, они же славятся своими фейерверками, может, и вещество, о котором ты говоришь, найдется, – и я вышел, очень аккуратно прикрыв за собой дверь.
Я сидел в тронной зале Кремлевского дворца, разодетый, как на собственные поминки, в короне и со всеми полагающимися атрибутами власти, такими, как держава в руках и орден Андрея Первозванного на груди. Зала была небольшая, как и всякие другие помещения старого Кремля, нагоняющего на меня зевоту и ощущение того, что я провалился еще глубже по времени и теперь совершенно не понимаю, что же мне делать.
Рядом с моим троном стояли Ушаков, буквально только что прибывший, которого повернули взад во время его поездки в Петербург, Кер, Шереметев и Репнин, при этом Кер находился по правую руку от меня, потому что именно ему предстояло быть на церемонии «котоу» моими устами и руками, ведь император, по мнению китайцев, а теперь и маньчжуров, не должен снисходить до какого-то там посла.
Двери распахнулись, и в зал вполз, в прямом смысле этого слова, посол Тоси. Переползя порог, он встал на колени и поклонился девять раз в залу, затем пополз дальше и остановился уже недалеко от трона, снова встав на колени.
Я отстраненно наблюдал за проползанием Тоси по довольно-таки большой зале, раздумывая над тем, сумеем ли мы договориться хоть о чем-нибудь, и что именно Россия может потребовать от маньчжурского богдыхана, точнее, чем именно сможет пожертвовать Айсиньгьоро Иньчжэ́нь, чтобы как можно быстрее завершить изматывающую цинцев войну с джунгарами, и заняться уже наведением порядка в собственной стране.
Джунгары – это была головная боль не только цинцев, мы тоже сколько раз уже отбивали, а то и не могли отбить их дикие набеги. Богдыхану же и кроме джунгаров было чем заняться, потому что его верные маньчжуры морально разлагались, не желая заниматься ничем, кроме ставших привычными для них завоеваний, и это, если не брать продолжение прополки собственной родни и китайской аристократии, которая все еще не смирилась с его главенством.
На том, чтобы встретить Тоси по всем правилам «котоу», настоял Кер, и я, подумав над этой проблемой в течение двух дней и взвесив все «за» и «против», согласился, хотя остальные мои приближенные предлагали совсем иной подход, включающий пальбу из пушек и даже проведение шикарнейшей ассамблеи с обязательными здравницами, массовой попойкой и танцами. Я где-то был даже с ними согласен, но при окончательном размышлении все-таки решил довериться здравому смыслу и принять посольство так, как это принято у них на родине, дабы сохранить лицо и иметь возможность говорить с цинцами, не опасаясь их насмешек за моей спиной.
