– И сколько он людишек сможет набрать, чтобы свои задумки испытать? – я смотрел на бумаги, лежащие на столе. Как этот казачок дошел до того, что станет в итоге единственно верным решением?
– Говорит, что не меньше, чем пару тысяч…
Круто взялся, молодец. Надо бы и вправду встретиться, да поговорить с ним. А ведь Шестакова еще только ждет разгром и полное уничтожение его отряда в полторы тысячи казачков, теми самыми коряками и чукчами, про которых в мое время анекдоты рассказывали.
– Передай, что челобитная рассмотрена и что встреча назначена этому Арсению Выхристину послезавтра в полдень. Послушаем, что он нам скажет. Да, Павлуцкому отпиши, что ежели Арсению препоны будет чинить, то не доживет до того момента, когда его коряки прирежут. Пущай лучше перечень составит, что туземцы любят и на чем мену устроить можно будет.
Репнин кивнул и принялся быстро записывать то, что ему нужно было сделать, чтобы не забыть.
– Да и, Юра, сегодня ассамблею кто-нибудь проводит?
– Толстые решили потихоньку в свет выходить, – с готовностью ответил Репнин.
– Хорошо, значит, навестим Толстых. Вели запрягать.
Репнин позволил себе улыбнуться.
– И Петьку позови, а то шельма носу не кажет, все в посольском приказе ошивается. Указ готов о том, что в армии суконные камзолы зимние на романовские полушубки менять надобно, а ботфорты на валенки?
– Готов, – Репнин достал оформленный по всем правилам приказ. – Куда остатки девать будем?
– Как парадную пока оставить. Новую только на пошив не заказывать. Мастерские и пошивочные сумеют перестроиться?
– А куда им деваться? – Репнин посыпал указ песком, сдунул и скатал в трубочку. – Такую же штуковину, как у Андрея Иваныча, что ли, сделать, – он задумчиво смотрел на свернутый указ. – Зело удобная вещица получилась.
– Ну так сделай, – я подошел к окну и сложил за спиной руки. – А еще лучше, тем же пошивочным мастерским заказец сделай. Может, им понравится и начнут делать такие, да еще лучше и краше, и с задумками разными.
Репнин потер подбородок и кивнул, я же лишь улыбнулся. Папка – удобная вещь, и скоро ее удобства оценят многие, а я продавать их начну, помаленьку, чтобы сперва привыкли к новинке. – Ну что, к Толстым пойдем, девиц потискаем, да…
Мои мечты прервались самым радикальным образом. В дверь постучали, и, не дожидаясь приглашения войти, в кабинет заглянул Михайлов.
– Государь Петр Алексеевич, Андрей Иванович рвался к вам, едва в постели его удержал, шибко поговорить ему хочется…
Я направился к выходу, даже не дослушав его. Раз Ушаков так сильно рвется до разговоров, значит, что-то произошло, какой-то прорыв. Что-то, видимо, нарыли его соколы вместе с Радищевым.
Ушаков сидел в постели и просматривал какие-то бумаги. Андрей Иванович хмурился, и выглядел непривычно без своего парика, который, подозреваю, он уже никогда в жизни не наденет.
– Что случилось? – спросил я прямо от порога, с тревогой глядя на начальника Тайной канцелярии, внешний вид которого не был еще цветущим. Хорошо хоть кровь перестала уже с мочой отходить, значит, на поправку пошел. Кстати, он меня с некоторых пор недолюбливал, потому что я, перепугавшись, что останусь без него, а замены у меня пока нет, пересмотрел рацион питания Ушакова. Сейчас он давился кашами, пил молоко, от которого его пучило, но это был самый универсальный из доступных мне сорбентов, и жрал овощи, недовольно поглядывая при этом на меня. Мясо конечно же присутствовало, но только не жирное и в ограниченных количествах.
– Кроме того, что ты, государь Петр Алексеевич, козла из меня сделать на старости лет хочешь? – мрачно ответил вопросом на вопрос Ушаков, но, разглядев мой сжатый в тонкую полоску рот, заткнулся и вздохнул. – Как я сам запаха не учуял?
– Потому что сразу парик и не пах, – я вздохнул. Не объяснять же ему все премудрости химических реакций.
Да я их сам толком не знаю. Знаю только, что медики так определяют, чем именно отравлен пациент, пока анализа из волос дожидаются. Выдох пахнет чесноком – отравлен мышьяком, ацетоном – сахара смотри. Мне потом Серега на пальцах объяснял, когда я чуть не траванулся, что в организме происходят процессы окисления и хрен знает чего еще, и на выходе мы и имеем этот волшебный запах. И что у него на столе не мышьяк в чистом виде лежал – в чистом виде он белый, а не серый, а его вонючее соединение. Я оттого такой указ и сочинил, чтобы этот тонкий реактивный запах сразу можно было учуять, не продираясь между миазмами застарелого пота.
– Я у наших ученых мужей интересовался, всегда ведь есть вероятность быть отравленным, так они сказали, что в пище он вонять начинает, потому что процессы начинают протекать, а парик твой начал миазмы издавать, потому что с потом и жиром с волос смешался и… я не знаю, что произошло, но вот так. Кстати, Карл Девятый Валуа был отравлен книгой, пропитанной ядом. Страницы оказались слипшимися, и он слюнявил пальцы, чтобы их отделить друг от друга, – я криво усмехнулся, когда разглядел в полумраке комнаты сдвинутые брови Ушакова.
– Это правда?
