Прошла уже неделя с того дня, когда неизвестные злоумышленники пытались отравить Ушакова. Всю эту неделю я ломал голову, пытаясь понять, кому и зачем все это нужно, но следователь из меня не слишком удачный получился, поэтому единственное, что я смог сделать – это изучить вдоль и поперек папку, в которой на тот момент, когда Андрей Иванович пришел ко мне, практически ничего не оказалось. К счастью, я очень хорошо обучаем, поэтому понял быстро, что от моего вмешательства в расследование, которое, как мне было известно, уже проводили и сам Ушаков, правда из своей постели, выполняя руководящую функцию, и Радищев, которого я назначил в срочном порядке полицейским генералом и велел, кроме непосредственно расследования покушения на начальника Тайной канцелярии, заняться уже организацией полицейской службы, в том числе и отделами, которые смогут заниматься непосредственно розыском. На примере нового полицейского управления я также проводил небольшую реконструкцию массивных названий, присущих этой эпохе. Меня просто бесило, когда я слышал про коллегии и все, что этим коллегиям соответствовало.
Афанасий Прокофьевич в общем-то уже раздумывал над вопросом организации так внезапно на него свалившегося еще даже не разработанного до конца ведомства, прикидывая и так, и этак, что необходимо сделать в первую очередь. Моя идея с дворниками ему, кстати, понравилась, и дюжие мужики весьма скоро начали осваивать это непривычное для всех ремесло.
Шетарди, как уполномоченный посол, поставил свою подпись и раскланялся, забирая свой экземпляр и направляясь к выходу из кабинета. Он был явно не в духе, потому что я все еще колебался по поводу собственной женитьбы, не давая вразумительного ответа и даже не выдвигая пока никаких условий.
– Могу я узнать у вашего императорского величества, кто будет сопровождать невесту к ее жаждущему встречи жениху? – спросил он меня в то время, как два гвардейца распахнули перед ним двери. После происшествия с Ушаковым Михайлов усилил охрану, и я не мог его в этом упрекать.
– Граф Румянцев Александр Иванович и граф Шереметев Петр Борисович, со свитой, разумеется, – любезно ответил я на вопрос Шетарди, прежде чем дверь за ним закрылась.
По французу было видно, прямо большими буквами на лбу высечено, что он явно не рассчитывал на то, что царь этих северных варваров еще и размышлять будет, а не ухватится за такую потрясающую возможность породниться с Бурбонами сразу же, особо не вникая в детали. Да еще и этот мой указ, насчет нюхачей во дворцах.
Сначала все приняли указ как своеобразную и довольно пикантную шутку, но это происходило ровно до тех пор, пока Волконскому и, несмотря на приближенность ко мне, Петьке Шереметеву в самом натуральном смысле всыпали плетей. Не десять, конечно, десятью при особой сноровке можно и кожу всю содрать, но плетей они получили. Было не столько больно, сколько унизительно, зато сработало – теперь наша аристократия, а за ней и купцы, которые тоже время от времени на ассамблеях различных появлялись, начали мыться ну очень даже часто. Ну а как тут не вымоешься, если при каждом вечере обязательно появлялись гвардейцы и с невозмутимым видом объявляли, что, возможно, именно тут в этот вечер появится государь, что им их головы дороги и они даже близко не Шереметевы, которые дружки государевы, и вполне могут за ослушание этих самых голов лишиться.
Поэтому, на что злился Шетарди – это еще вопрос: то ли действительно из-за моей нерешительности, то ли из-за того, что сам однажды едва на конюшне не оказался. Трубецкой вовремя заприметил, кого его орлы схватили, и едва сумел отбить, правда, сделал серьезное предупреждение насчет того, что в другой раз его может близко не оказаться.
Хорошо хоть с цинцами наконец-то было покончено, точнее, договор с ними заключен и Тоси убрался восвояси, пока дорога еще проходимая. Параллельно с посольством, весьма довольным собой и своей миссией, в ту же сторону выдвинулись калмыки и проштрафившиеся преображенцы. Я планировал также усилить сибирские войска и теперь дожидался вызванных генералов, проклиная про себя так неторопливо текущее в этом промежутке истории время.
Указ же мой, написанный сгоряча, не обдуманный, но, как оказалось, весьма полезный, имел совершенно неожиданные последствия: Москве срочно понадобилась вода. Вопрос о водоснабжении встал ребром, но меня, как ни странно, это только устроило. Если появится водопровод, то и канализация станет лишь вопросом времени. Пока же наконец-то заработали мои органы контроля за золотарями, а в портах выставили первые санитарные кордоны. Мне чума не нужна, я вообще любых болезней как огня начал бояться, до паранойи в самой глубокой и запущенной ее форме, потому что мне даже сниться стали «чумные одеяла».
