– Старинный семейный рецепт! Сахарку добавьте, если хотите. – Гуревич показал на подоконник, который, совсем как у нее дома, был заполнен бумагами и книгами, но имелось небольшое отличие: среди бумаг и книг там стояла массивная серебряная сахарница и блюдце с сухарями.
– Спасибо, великолепный вкус. Чувствуется нотка кардамона, – наобум ляпнула Мура.
– А вы знаток, – похвалил Гуревич, хотя Мура знала наверняка, что никакого кардамона там в помине не было.
Кардамон – это женское, семейное, сдобное житье. Это куличи на Пасху, вокруг которых только шепотом и на цыпочках, чтобы тесто не опало. Короче говоря, мещанский уют, а не солдатская койка.
– И все же, товарищ Гуревич, докторская. Возможно, вам нужна помощь по партийной линии?
Единственная табуретка в комнате оказалась занята, и Гуревич опустился на самый краешек кровати, выпрямив спину и скрестив ноги, как институтка.
– Мария Степановна, спасибо, но не беспокойтесь об этом. Все в порядке, никто меня не притесняет, просто, чтобы написать докторскую, надо писать.
– И? – не поняла Мура.
– А рука от этого портится. Истории и протоколы операций я еще заставляю своих сестер заполнять под мою диктовку, но с диссертацией, боюсь, такой номер не пройдет. Вообще, столько бумажек стало – ужас!
– Это да, – улыбнулась Мура.
– Сколько лет живу, а такого разгула бюрократии не припомню. Разрастается, как низкодифференцированный рак, – Гуревич горестно покачал головой. – Но что поделать, нынче бумажка – единственное, что бьет карающий меч, как в детской игре «камень-ножницы-бумага».
Мура молча глотнула кофе.
– Да и с другой стороны посмотреть, я просто хороший исполнитель, – Гуревич подал ей сахарницу, – возьмите все же сахарку, Мария Степановна.
Она бросила в чашку самый маленький кусочек и размешала. Ложка гулко звякала в тишине.
– Просто делаю то, что до меня изобрели умные люди, а сам не придумал ничего нового.
– Не скромничайте. И вообще, можно подумать, у нас все доктора наук что-то придумали такое из ряда вон.
Гуревич засмеялся:
– Для партийного работника вы неплохо разбираетесь в науке. Ах, Мария Степановна, талант дается человеку, чтобы он тратил его на пользу людям, а не разменивал на всякие цацки и регалии.
Мура сделала еще глоточек. С сахаром кофе показался ей гораздо лучше.
Интересно, Воинов сказал, что у нее тоже есть талант – вдохновлять людей. Если это так, то она согласна с Гуревичем, нельзя разменивать свой дар, в чем бы он ни состоял, на материальные блага и медальки. Но ведь и пользу людям, черт возьми, приносить не получается! Вдохновлять на что? На доносы? На заучивание какого-то бреда, считающегося генеральной линией партии только потому, что он вышел из усатых уст?
– Воинова печатала своему мужу диссертацию, – невпопад сказала Мура, – и до сих пор служит ему личной машинисткой, только треск стоит на всю квартиру.
– О, Элеонора Сергеевна – это не жена, а сокровище, – Гуревич воздел очи горе, – дай бог ей здоровья.
Мура кивнула.
– А вы об этом хотели со мной говорить? – спросил Гуревич мягко, и Мура поняла, что затянула свой визит.
– Об этом, но не только. – Отставив чашку, она поднялась с табуретки. – Еще о том, товарищ Гуревич, что во времена обострения классовой борьбы не стоит болтать лишнего.
– Во времена чего, простите? – Гуревич тоже встал, и Мура, хоть их разделяла табуретка, вдруг остро почувствовала его близость, почти так же, как тогда, на мостках.
– Во время обострения классовой борьбы по мере приближения к социализму, – отчеканила Мура, – это ленинский тезис. Для кого я доклады делаю вообще?
– Не для меня, – Гуревич сказал это в сторону, тихо, так, чтобы Мура услышала, но как бы не услышала.
– Прошу вас, товарищ Гуревич, держите язык за зубами, – сказала она мягко.
– Да я в общем и не бегаю по клинике с воплями «долой царя!», – улыбнулся он, – другие занятия находятся.
– Этого мало. Поймите, товарищ Гуревич, обстановка сложная. – Муре самой противно было это говорить, но приходилось. – Враги только и ждут, чтобы извратить ваши слова и использовать их во вред нашему общему делу, помешать социалистическому строительству.
– Н-да? – по-совиному наклонив голову набок, Гуревич с любопытством уставился на нее.
– А вы напрасно смеетесь. Нельзя представить дело так, что социализм будет развиваться, а враги отступать молча, не пытаясь удержать своих позиций, – выдала Мура фразу из старого доклада, – а вы своей болтовней неосторожной даете им оружие в руки.
Гуревич посмотрел на нее еще внимательнее.
– Мария Степановна, – сказал он осторожно, – я не спрашиваю вас, где вы встречали этих врагов, где видели их позиции. Если видели, то кто я такой, чтобы с вами спорить? Но один вопрос я вам все-таки задам: Мария Степановна, вы действительно думаете, что построение процветающего общества без свободы слова реально возможно?
– Не имеет значения, что я думаю, – отчеканила Мура, – главное сейчас – сплотиться и следовать генеральной линии партии.
