– Конечно, конечно, – лампочка в белом фарфоровом абажуре под потолком вдруг мигнула и потускнела, и в ее неверном свете Гуревич стал похож на святого со старой иконы.
– Надеюсь, вы меня поняли, товарищ Гуревич. – Мура пригладила юбку.
– Надеюсь, что да, Мария Степановна. – Гуревич потянулся за ее пальто. – И надеюсь, что нет.
Подавая Муре пальто, он задержал руки на ее плечах, ровно настолько, чтобы она успела обернуться, если бы захотела.
Она захотела. Повернуться бы к нему лицом, прижаться щекой к щеке, как тогда, на мостках… Искушение было таким сильным, что Мура вонзила ногти в ладони.
Гуревич отступил и потянулся за своей шинелью:
– Пойдемте, Мария Степановна.
Она хотела сказать, что провожать не нужно, что кто-то из припозднившихся сотрудников может увидеть их вместе и подумать нехорошее, но молча застегнула пальто и последовала за ним.
Гуревич больше не предлагал ей руку, они шли рядом, едва соприкасаясь плечами, как солдаты в строю, и молчали, но Мура чувствовала, что сейчас хорошо им обоим. Они оба смотрят на сверкающие, будто покрытые инеем звезды, и смутно понимают, что, как есть, так и надо. Так и следует быть.
Возле арки, ведущей во двор, Мура сняла варежку и протянула Гуревичу руку. Он тоже стянул перчатку и эту руку пожал.
Его рука была сухая и горячая. Мура быстро выдернула свою:
– Идите, товарищ Гуревич. Вам надо беречь руки от холода.
– Да, верно, – он надел перчатку, – до свидания, Мария Степановна. Спасибо за вечер и за наставление.
Он развернулся и пошел, не оборачиваясь, а Мура смотрела ему вслед, пока его шинель не затерялась среди прохожих. Потом медленно побрела домой.
Так хотелось еще немного продлить этот вечер, что Мура, дойдя до второй лестничной площадки, села на широкий подоконник.
Она все еще чувствовала его ладонь в своей. Еще переживала тот короткий миг, когда, она знала, поворот головы мог все изменить. Или ей просто хотелось так думать, и она принимала свое волнение за их общее?
Мура улыбнулась. Выяснять это она точно не станет, так пусть будет общее.
Будет о чем помечтать.
И не страшно, что для Гуревича она всего лишь парт-тетя с косными мозгами, верящая в то, во что не верят такие, как он. Она, со своей верой в коммунизм, для него, наверное, как дикарка-язычница в тростниковой юбке и с кольцом в носу для миссионера. Существо, к которому нельзя относиться как к равному.
Но ничего страшного, что она выставила себя косной дурой, главное, что предупредила Гуревича. Хотя… Мура поморщилась, сообразив, что даже по этой их беседе можно понять, что Лазарь Аронович не уймется. «Вы действительно считаете, что можно построить процветающее общество без свободы слова?» – шепотом передразнила она. Дураку понятно, свобода слова – это буржуазная, а значит, ложная ценность. Под этой эгидой продвигаются всякие вредные идеи, растлевающие народ, загоняющие его в кабалу, и получается не процветание общества, а процветание высших слоев общества. Муре стало досадно, что она не нашлась сразу, не сумела так ответить, когда Гуревич задавал свой вопрос.
– В буквальном смысле остроумие на лестнице, – рассмеялась Мура.
Домой все еще не хотелось. Подобрав полы пальто, она села поудобнее.
«С другой стороны, то, что творится у нас сейчас, тоже ненормально, – Мура покачала головой, – когда буквально «не дано предугадать, как слово наше отзовется». Что ждет тебя за разговор с другом – ссылка, лагерь или ничего страшного… Черт его знает, существуешь будто не в настоящем, не один текущий момент проживаешь, а миллион вариантов будущего, которые могут воспоследовать из твоего слова или дела. И это не просто планирование на шаг вперед, а какие-то параноидальные судороги. А вдруг то? А вдруг это? Привод к реальности перетирается и рвется, и мотор работает на холостом ходу. Черт, именно от этого я так устаю… Раньше по двенадцати часов в сутки пахала, то одно организовывала, то другое. То кросс, то выставку детских рисунков, то кружки, и не только политграмоты. Концерты устраивала в клубе, выездные театральные представления, а теперь что? Даже зимний праздник прошел мимо меня. Стенбок сказал, что все организует, и я с удовольствием отошла в сторону, а еще года три назад этот номер у него бы не прошел. Я бы всю парторганизацию подняла. Как на похороны Кирова. Смешно. Смерть могу организовать, а жизнь – нет».
Горько усмехнувшись, Мура прислонилась к оконному косяку. Стекло дребезжало, на улице тонко свистел ветер, в кругу света от фонаря по тротуару гуляла поземка. Звезды гасли за тучами. Погода менялась.
