«Почему я должна погибать? – в тоске томилась Катина душа. – Разве я не имею права на счастье? Просто на жизнь? Почему Антипова будет жить и благоденствовать, а я должна сгинуть вместе с Таточкой? Я хочу быть врачом, женой и матерью, а не ссыльной или вообще расстрелянной! Ради чего погибать, ради кого? Если бы хоть один человек заступился за меня на том собрании… Да, господи, хоть бы не заступился, промолчал, но проголосовал бы против… Да хоть воздержался бы! Но нет, все в едином порыве… Растоптали нас с Татой и не заметили, вытерли ноги и пошли дальше, а я-то почему ради них должна погибать? Есть близкие люди, надежные, свои, но их так мало… Только Воиновы, да, пожалуй, и все. За них буду стоять до конца, никогда не предам, а остальные мне никто. Они за меня в лагерь не пойдут, и я за них не хочу!»
От долгой прогулки по морозу в тепле кинотеатра их сморило, они с Владиком не совсем уснули, но задремали, голова к голове, и вместе видели свое общее будущее. Это была такая радостная картина, что ее почти не портила темная клякса в самом углу, такая мелкая, почти незаметная.
Дни шли, и Катя стала робко надеяться, вдруг про нее забыли. В конце концов, НКВД такое же учреждение, как и всякое другое, и служат там такие же люди, как всякие другие. Да, работка у них не сахар, но человек ко всему привыкает, всему умеет придать цель и смысл. У хирургов тоже служебные обязанности своеобразные, но ничего, справляются как-то. Сначала боялись разрезать живого человека, а потом ничего, привыкли. И энкавэдэшники тоже. Первый раз, наверное, мучились, когда без суда отправляли человека на расстрел или в ссылку, а дальше пошло дело. У хирургов на столе не люди, а пациенты, а у этих не люди, а враги.
Катин чекист был обычный человек, совсем не похожий на кровожадного убийцу. Может быть, он пожалел ее, решил не дожимать, не ломать, а завербовать тех, кто этого сам хочет. Может, просто забыл, или бумажка с ее данными затерялась… Ах, как хорошо бы…
И вот когда Катя уже почти поверила в счастливое будущее, не омраченное сделками с совестью, ей позвонили.
Голос, в котором она, несмотря на треск в телефонной трубке, узнала своего недавнего знакомца, очень любезно и весело, будто речь шла о любовном свидании, предложил ей зайти к нему на Литейный завтра часика в четыре вечера. Пропуск он оставит у дежурного.
Положив трубку, Катя отправилась в ванную, благо та была свободна, пустила воду, и долго сидела, умывая лицо и глядя в зеркало, не имея сил заплакать.
Надо было пережить остроту момента в одиночестве, чтобы Таточка ничего не заподозрила. Ничего, отдышалась, успокоилась, и вечер прошел довольно сносно, несмотря на то, что это был последний вечер Кати с чистой совестью.
К счастью, у Константина Георгиевича на следующий день не было запланировано больших операций, вены они сделали за сорок минут, и Воинов, поблагодарив Катю за «как всегда, блестящую ассистенцию», побежал в библиотеку, ибо от флебэктомий он почему-то тупеет, и надо срочно восполнять интеллектуальный багаж.
Пользуясь этим, Катя отпросилась у Татьяны Павловны пораньше. Операции Константина Георгиевича часто были сложными и долгими, к тому же он брал экстренные случаи во внеслужебное время, и Катя всегда оставалась ему помогать, таким образом, у нее накопилось сверхурочных на неделю отгулов, и старшая была только рада списать ей пару часов, когда все равно работы нет.
Освободившись, Катя поехала в институт к Владику, предупредить его. Втайне она надеялась, что он попросит ее не соглашаться, а лучше возьмет за руку и уведет с собою, спрячет от этого ужаса где-нибудь, где никто не найдет. Это были, конечно, несбыточные мечты, потому что от органов спрятаться негде. Нет такого места.
И все равно, трясясь в трамвае, Катя со всей силой души молилась, чтобы Владик что-нибудь сделал. Защитил бы ее если не от закона, то хотя бы от предательства.
Со дня исключения она не была в институте, и теперь очень странно было ходить по родным местам в качестве посторонней. Оттого, что она встретила несколько знакомых ребят и они прошли мимо, даже не повернув головы в ее сторону, Катя почувствовала себя привидением.
В деканате, куда она зашла посмотреть расписание, тоже сделали вид, будто ее нет. Даже не попросили покинуть помещение. «И ради таких идти на плаху?» – хмыкнула Катя, поводив пальцем по большому разлинованному листу оберточной бумаги и выяснив, что бывшая ее группа, а теперь только группа Владика, в третьей аудитории слушает лекцию по микробиологии.
Опустив глаза, она шла мимо знакомых и незнакомых ребят, слышала обрывки разговоров, смех, проклятия, знакомые клички преподавателей. Небольшая толпа стояла возле столовой, кто-то бежал, раскидывая вокруг себя брызги снежной каши, кто-то выскочил в перерыве покурить и стоял теперь без пальто, быстро затягиваясь и зябко ежась.
Все это был знакомый беззаботный студенческий мир, такой уютный и родной, из которого ее безжалостно изгнали. И куда она осенью вернется, если постарается…
