– У тебя была Лушка, а у товарища Сталина Троцкий, – рассмеялась Таточка, – очень удобно. Только тебе было пять лет, а Иосиф Виссарионович немного постарше. Катенька, а ты что так рано пришла?
– Отпустили пораньше переработку отгулять, – сказала Катя и сама удивилась, как легко и беззаботно у нее выходит ложь. – Меня, Таточка, пригласил на свидание молодой человек, курсант академии…
– О, это дело, – живо перебила Тата, – он тебе нравится?
Катя пожала плечами:
– Пока не знаю. Мы слишком мало знакомы.
– Что ж, собирайся, не буду мешать. Пылищу я, правда, развела не ко времени.
– Ничего, давай вместе закончим, – Катя подоткнула юбку, – я быстро. Ты же знаешь, в деле уборки я виртуоз.
– Ах, Катя-Катя, если бы не революция, ты бы знать не знала, что такое половая тряпка.
Катя сбегала в ванную, набрала ведро воды и опустила туда упомянутый предмет.
– Таточка, ну кто-то другой обязательно об этом знал, без уборщиц люди не живут, так почему не я? Чем я лучше других?
– Хотя бы тем, что спрашиваешь об этом. Просто я сейчас начиталась газет и задумалась, как можно бороться за справедливость с помощью чудовищной несправедливости?
Катя насупилась, вспоминая марксистско-ленинскую философию, которую учила в институте. Ну как учила. Зубрила, после третьей попытки оставив надежды постичь смысл.
– Это диалектика, Таточка. Единство и борьба противоположностей, отрицание отрицания и что-то там еще.
– Да? Ну пусть.
Катя быстро, отработанными движениями возила тряпкой по полу. Она изучила в этой комнате каждый уголок, каждую половицу, и руки все делали сами.
Тата, зная, что больничные санитарки не церемонятся с праздношатающимися дамочками, серной вспрыгнула на кресло и подобрала ноги.
Прополоскав тряпку в ведре и отжав, Катя протерла под креслом.
– Какая ты мощная девица у меня выросла, – произнесла Тата с уважением.
– Старалась.
Катя разогнулась и отерла лоб тыльной стороной ладони.
Тата спустила с кресла свои крошечные ножки, предмет Катиной зависти:
– Ну все, пол – сама стерильность. Давай, приводи себя в порядок, а то молодой человек скажет, что за чумичка ко мне пришла.
Катя засмеялась и вдруг поняла, что ей наплевать, как она будет выглядеть перед Владиком. Пусть видит ее с красным лицом и растрепанной, пусть даже щеки грязные, больше не хочется для него прихорашиваться и наряжаться.
Времени греть титан уже не оставалось, и Катя вымылась холодной водой.
Тата тем временем достала из шкафа свою шелковую кофточку, чуть уловимо пахнущую духами.
– Вот, надень.
Катя покачала головой:
– Мы будем гулять на улице, Таточка.
– Надень, надень. Мало ли что… Тут принцип как для дренажа при холецистэктомии: лучше когда есть, но не нужен, чем когда нужен, а его нет.
Катя не стала спорить. Не стала и с галстучком, который, по мнению Таточки, дополнял блузку, но, когда бабушка достала серьги с сапфирами, подчеркивающими голубизну Катиных глаз, категорически воспротивилась. Она понимала, что Таточка будет горевать по внучке, а не по фамильным драгоценностям, но все же неприятно, если они попадут в чужие и не слишком чистые руки.
– Не хочу его отпугнуть слишком дорогими вещами, – отговорилась она.
– Да? Что ж, логично. – Тата разгладила на ней галстучек и заложила за ухо невесомую прядь кудряшек, которые всегда выбивались из прически. – Не буду читать наставлений, ты девушка взрослая, но все же береги себя и будь благоразумна.
– Хорошо, Таточка, – Катя прижалась к родной морщинистой щеке.
Тата похлопала ее по спине:
– Ну-ну! Не раскисай! Иди с богом!
Катя надела пальто, огляделась, взялась за ручку двери, как вдруг Тата окликнула ее:
– Кать, не в службу, а в дружбу! Все равно мимо помойки пойдешь, так вынеси, пожалуйста, эти чертовы газеты!
– Зачем? Вернусь, на антресоли закину, – сказав это, Катя впервые по-настоящему почувствовала, что может не вернуться, и от этого пересохло во рту.
Тата, впрочем, ничего не заметила:
– Да я что-то не хочу держать в доме такую гадость! На выкройках с подобными статьями ни одно платье не сядет по фигуре и не будет нормально носиться.
Катя молча кивнула и протянула руку к перевязанной стопке.
– И многие ведь из хороших семей, дворяне! – воскликнула Таточка. – Вчера еще костерили большевиков почем зря, а сегодня требуют вешать всех врагов советской власти.
Катя пожала плечами. В этом наблюдении не было ничего особо нового.
– Знаешь, – продолжала Тата задумчиво, – родилась в первые годы революции такая доктрина, уцелеть во что бы то ни стало. Затаиться, замаскироваться, все годилось. Главное – уцелеть, сохранить себя, а вместе с собой сохранить истинное благородство, традиции, устои, чтобы потом передать будущим поколениям. А теперь я думаю, что мы передали бы гораздо больше, если бы меньше пытались сохранить… Все, Катенька, иди с богом!
Они снова поцеловались, и Катя пошла, зная, что Таточка ее перекрестила.
От этого стало еще противнее.
Катя положила стопку газет возле мусорного бака, из которого, несмотря на холод, несло рыбой и землей, и побрела в Большой дом.
