Дождавшись перерыва в лекции, Катя вошла в аудиторию и сразу замахала Владику, чтобы с ним не разминуться. Наверное, ей показалось из-за большого расстояния, но в первую секунду он поморщился, увидев ее, а когда спустился со ступеней амфитеатра, то улыбался уже своей обычной ласковой улыбкой.
– Катя! Какой сюрприз! – и снова ей померещилось в его словах и жестах что-то театральное.
«Показалось от волнения», – решила она и, отведя Владика к подоконнику, тихонько сказала, что к четырем ее вызвали в Большой дом.
– О, это серьезно, – Владик нахмурился, – но, раз вызвали по телефону, значит, ничего плохого тебя там не ждет. Выполняй все, что тебе скажут, не волнуйся, не говори лишнего, и все пройдет отлично.
– Ты думаешь?
– Ну конечно, Катенька! – шепнул он. – Знаешь что, я буду тебя ждать.
– В каком смысле? – отшатнулась она. – Из лагеря?
– Тсс! Ты что, вслух такие вещи! Сегодня буду ждать. Ты когда там будешь, думай, что я тебя жду на улице и верю, что ты вернешься целой и невредимой.
– Правда, Владик?
Он кивнул и улыбнулся:
– Я бы очень хотел пойти вместе с тобой, но этого нельзя, поэтому буду рядом только душой, а телом – на улице.
– Спасибо!
Поглядев на часы, он вздохнул, и Катя заторопилась. Она знала, что этот профессор очень строг и не пускает в аудиторию опоздавших.
Было еще время проводить ее до выхода, но Владик не рискнул, и простился с нею, как с товарищем, не обнял, не поцеловал. Впрочем, такое поведение прилично для «расхристанной», по выражению Татьяны Павловны, молодежи, а благородные люди не показывают на публике своих чувств.
Катя побрела к трамвайной остановке, гадая, почему от обещания Владика ей не легче. Должно бы стать, а нет… Странно.
До назначенного часа оставалось еще слишком много времени, чтобы болтаться по улице, и Катя поехала домой, решив вымыться и одеться в чистое, как перед боем.
Больше всего хотелось использовать оставшиеся часы для того, чтобы сбежать подальше. Уехать на пригородном поезде или на попутке, затеряться где-нибудь. Только сделать это было невозможно, и не потому, что для бродячей жизни Катя была слишком брезглива. Наверное, привыкла бы она к грязи, но только если она скроется, то Тату затаскают в НКВД.
Катя надеялась, что Таточка ушла в библиотеку или гулять, но та была дома и затеяла генеральную уборку. Обычно они делали ее вместе, весело и с удовольствием, но теперь Тата решила, что раз больше не служит, то должна делать всю домашнюю работу. Катя охрипла, убеждая Таточку, что это ложная теория и надо жить как жили, но стоило внучке уйти на службу, как бабушка тут же принималась за дело.
Сегодня Катя застала уборку на стадии вытирания пыли с книг, каковая стадия у них всегда затягивалась надолго. Работа кипела-кипела, пока не попадался под руку какой-нибудь особо интересный томик, и брался в руки буквально на одну секунду. Просто посмотреть любимую картинку, уточнить цитату… И тряпка летела на пол, и перелистывались страницы одна за другой, пока под ногами не начинала шататься табуретка, или та, что не успевала нырнуть в книжный омут, не окликала пропавшую.
Тата, кажется, справилась с соблазнами книжного шкафа, но попалась на удочку старых газет, которые они хранили для выкроек и мытья окон. Очередную порцию, скопившуюся на тумбочке, надо было перевязать бечевкой и закинуть на антресоли, но Тата просто так не могла пройти мимо печатного слова.
– Как однообразно, – вздохнула она, выглядывая из-за желтого газетного разворота, – будто под копирку.
Пожав плечами, Катя заметила, что в этом ничего нового нет, советская печать не радует сенсациями и острой полемикой.
– Но тут уж совсем, – фыркнула Таточка, – враги, враги, враги, бдительность, враги, уничтожить, раздавить, покончить, враги, не расстреливать, а вешать, на весь тридцать пятый год объявить красный террор… Это я статьи на смерть Кирова читаю. Нет, скорбь и соболезнования тоже присутствуют, но по сравнению с призывами уничтожить врагов прямо-таки в гомеопатических дозах. Хоть бы один кто написал, что сначала надо расследовать преступление, потом судить преступника, и только уже после этого уничтожать, если точно доказано, что он враг.
– Ты слишком много ждешь от советской печати, Таточка, – улыбнулась Катя.
Тата с хирургической сноровкой перетянула стопку газет бечевкой и завязала узел.
– Одни враги, куда ни плюнь. Так всегда бывает, когда у самого совесть нечиста, всюду враги мерещатся. Помнишь, Катя, ты когда была маленькая, мы с тобой договорились, что все плохое делает Лушка?
Катя зажмурилась, припоминая. Действительно, на месте Кати появлялась иногда злая девочка Лушка, которая разбивала чашки, рвала книжки и иногда позволяла себе сердиться и реветь. Лушку прогоняли, и клялись, что она никогда не вернется, но увы… Может быть, сейчас самое время вернуть эту противную девчонку? Пусть она идет к энкавэдэшнику и пишет доносы, а Катя будет как бы ни при чем…
