– Ну вот и хорошо, – разгладив лист бумаги, он взял чернильницу и любовно, точными движениями заправил автоматическую ручку с, кажется, золотым пером.
На Катином углу стола стояла обычная баночка чернил и стаканчик со старомодными железными перьями.
На отдельном столике красовалась портативная пишущая машинка, легкая, черная, с высокими круглыми клавишами, предмет мечтаний Таточки. Можно было на такой машинке печатать монографии и статьи о том, чтобы люди выздоравливали и жили дольше, но она стояла тут и служила для печати приговоров.
– Сейчас мы с вами все оформим, подпишем форму о сотрудничестве, и на сегодня, пожалуй, будет с вас достаточно.
– А это обязательно?
– Что именно?
– Подписывать обязательно? Я и так могу вам все рассказывать.
Он засмеялся, кажется, искренне:
– Катюша, дорогая вы моя, конечно, можете, в этом я не сомневаюсь ни секунды.
– Ну вот… Зачем формальности?
– Эта формальность делается исключительно для вашей пользы, – он посерьезнел, но не удержался, фыркнул: – Нет, надо же, зачем формальности. А вы сами подумайте, Катя, что я буду делать, когда вы попросите меня восстановить вас в институте? И я ведь захочу пойти вам навстречу, потому что вижу, что вы человек серьезный и добросовестный, стало быть, сотрудничать со мной будете честно. Я сейчас желаю вам добра, а через три месяца буду желать еще больше, ибо я в вас верю, Катя.
– Спасибо, – сказала она, потому что он снова сделал длинную паузу, воспользовавшись которой достал папиросы.
– Угоститесь? – Когда она отрицательно покачала головой, он буркнул «ну и правильно» и закурил, открыв форточку, для чего ему пришлось лишь слегка привстать со стула.
– Так вот, – продолжал он, сделав несколько аппетитных затяжек, – вы захотите восстановиться в институте, и мне надо будет, чтобы у меня был проверенный человек в студсреде. Наши интересы, Катюша, будут полностью совпадать, но только, вот незадача, я один такие вопросы не решаю. Мне придется подать рапорт по начальству, чтобы оно заставило руководство института принять вас назад. А родное начальство, вы представляете, прежде чем звонить ректору, спросит меня, а кто такая эта Екатерина Холоденко? Почему ты за нее просишь? Ах, она твой агент? Да? А где это написано? А может быть, она твоя любовница? Или того хуже, дала тебе взятку за восстановление в институте, и ты сам преступление совершаешь, и меня подводишь под монастырь! А так я молча прикладываю к рапорту вашу расписку, и никаких вопросов.
– А если я ни о чем вас не попрошу?
Он покачал головой:
– Катя, Катя, мы ведь бережем своих сотрудников, которые честно выполняют свой долг, и наша партийная совесть требует поощрять и продвигать по службе именно тех людей, которые делом доказали свою преданность советской власти. Гарантирую вам, что вы спокойно получите диплом врача, устроитесь на хорошее место, быстро будете расти по служебной лестнице. Потом, Катюша, вы женщина, у вас будет семья, пойдут дети, с ними тоже поможем.
Катя хмыкнула от двусмысленности последних его слов, и он тоже засмеялся:
– Как приятно с вами общаться, вы такой легкий человек… Я имею в виду, что образование у нас, конечно, всеобщее, но школы разные. И как будто нет давно закона о кухаркиных детях, но как будто кое-где и есть… Понимаете меня?
«Послушать его, так одни сплошные плюсы и не видно, в чем подвох», – вздохнула Катя и кивнула.
– Ну вот… Я к вам со всей душой и хочу, чтобы вы тоже со мной работали искренне, а не из-под палки. Лады? Тогда берите перышко, пишите, – приоткрыв бювар, он выудил оттуда затрепанный листик с машинописным текстом, – вот образец. Сейчас подберем вам псевдоним… Вы какой хотите? Можно цветок, можно по специальности, можно любимую героиню, если книжки читаете.
Катя взяла в руки перо и положила перед собой многострадальный, явно не один десяток раз списанный образец. От волнения перед глазами плыло, и блеклые машинописные буквы с черными, будто простреленными, точками никак не складывались в слова.
Вдруг в памяти всплыло лицо Элеоноры Сергеевны, и Катя почти наяву услышала ее слова: «Не хочешь – не делай!» Только ли плотскую любовь имела в виду Воинова?
Ей вдруг стало весело от сознания того, как все просто. Со всеми этими бесконечными «долг, долг, долг, должен, должен, должен» она как-то подзабыла, что существуют в мире вещи, которых человек может просто не хотеть.
Как минимум имеет право не делать эти вещи, если чувствует, что они для него хуже смерти.
Катя отложила перо.
– Что такое? Не пишет? – спросил хозяин с участием.
– Не пишет, – Катя встала со стула, – простите, пожалуйста, но я не могу.
– Простите?
– Не могу сделать то, о чем вы меня просите. Я честный советский человек, но все эти тайны, скрытность, это не для меня.
Он тоже поднялся, вышел к ней и пристально посмотрел в глаза, и снова Кате привиделось в его лице человеческое.
– Я должен спросить, вы хорошо понимаете, от чего отказываетесь и какие могут быть последствия?
Катя кивнула и убрала руки за спину, боясь, что если он снова сунет ей перо, то мужество изменит.
Но чекист молчал.
