– Прямо сейчас? – спросил сын, снова прижимаясь к Элеоноре.
– Да, прямо сейчас, Петр Константинович, ничего не попишешь. – Костя положил руки ему на плечи и быстро поцеловал в макушку. – Знаю, очень больно, когда близкие люди умирают, но лучший способ облегчить горе – это позаботиться о тех, кто еще жив. Так что, если вы сейчас возьмете себя в руки и ляжете спать, пока мы с мамой пойдем на работу, это будет ваша дань уважения памяти товарища Кирова. Хорошо?
Петр Константинович с Ниной энергично кивнули.
Элеонора расцеловала их обоих и побежала одеваться.
На улице оказалось совершенно пусто. Тревожно мела сухая колючая поземка, фонари качались и скрипели, выхватывая круги мостовой. Темные дома стояли в скорбном строю, зорко смотрели в ночь черными глазами окон, лишь кое-где тускло мерцал свет. В этих квартирах уже знали.
Костя взял Элеонору за руку.
– На тебе лица нет, – сказала Элеонора.
Он вздохнул.
– Жаль мужика. Очень жаль товарища Кирова, земля ему пухом, только этот псих, считай, всем нам сегодня выстрелил в затылок.
– Прости… – не поняла Элеонора.
Костя зло усмехнулся:
– Помнишь, я говорил, что безумие скоро кончится и мы заживем нормально? Так вот забудь! Сейчас снова начнется истерический террор, так что первые годы революции покажутся нам детской прогулкой.
– Надо как следует досаливать пищу, – сказал Виктор, отодвинув пустую тарелку.
– Недосол на столе, – улыбнулась Мура.
Нина стремительно стучала ложкой по дну, подбирая остатки супа.
Не зная, как уговорить дочь не ходить на прощание, Мура крепко ущипнула себя за ляжку. Вдруг это все-таки сон, ведь наяву товарища Кирова убить просто не могли!
Ущипнула раз, ущипнула два, посильнее, с перекрутом, но ничего не изменилось.
Так же они втроем сидели за столом и ужинали, а товарищ Киров был убит. Лежал в Таврическом дворце в богатом траурном убранстве.
– И все-таки, Мурочка, надо досаливать сразу, во время приготовления, – повторил Виктор с ласковой улыбкой.
– Хорошо, – кивнула она и сложила тарелки в стопку. – Ниночка, ты уверена, что хочешь пойти?
– Конечно, мама!
– А что такое? – спросил Виктор добродушно. – Мы тоже завтра идем прощаться.
«Да сам ты вали куда хочешь», – вскипела Мура и поскорее понесла тарелки в кухню, чтобы не сказать этого вслух.
Ужас от смерти Сергея Мироновича сменился страхом за дочь. Теперь важно было только одно – из-за того, что он умер, Нина окажется в опасности, в плотной толпе, в которой малейшее неверное движение, один неосторожный шаг может закрутить смертельный водоворот, как это произошло на Ходынке.
Мура прошла в колонне сегодня, с партактивом, и видела, что организовано прощание очень даже неплохо, везде милиция, конная и пешая, люди трезвые, ведут себя прилично, в общем, за те часы, что она провела в рядах траурной процессии, у нее ни разу не возникло страха за свою жизнь, только ноги и руки отчаянно замерзли.
Все так, но людям свойственно уставать, вниманию притупляться, а первый шок от потери сменяется болью, которую так и хочется чем-то облегчить. А заодно и помянуть.
Мура поставила тарелки в таз и залила водой с горчицей. В чью только голову пришла идея снарядить делегацию в тридцать тысяч школьников для прощания с Сергеем Мироновичем? Явно у этого человека нет своих детей. Представив хрупкую фигурку дочери в толпе, Мура вздрогнула. Люди идут вплотную, спина к спине, сзади напирают, тут достаточно одного неосторожного шага. Поскользнешься на снегу, упадешь и больше не поднимешься. Это просто так, если ничего не произойдет другого, а там, между прочим, сам Сталин стоит у гроба в карауле, а это вам не Киров, у него охрана посерьезнее. Чуть что им померещится, сразу начнут палить, не посмотрят, что перед ними дети. Потом все спишут на врагов, которые так хотели прикончить вождя, что стреляли по мирной траурной процессии. Даже если ничего такого не случится, дети после целого дня на морозе и в неподвижности промерзнут до костей и заболеют. Отпускать Нину на прощание – все равно что в бой, так же опасно. Виктор мог бы сообразить это и просто запереть дочь. Без лишних слов, как в прежние времена. Я отец, такова моя воля, а что да почему, я тебе объяснять не обязан. Мура вздохнула. У нее папа был другим, добрым, ласковым, а у подружек сплошная муштра. В детстве это казалось дикостью, пережитком прошлого, а теперь, когда она сама стала матерью, не так уж и плох показался пережиток…
Сказать «никуда не пойдешь», закрыть на ключ, и все. Пусть кричит, пусть ненавидит родителей, зато останется жива. Да, так она и сделает. Попозже вечером сходит к учительнице, скажет, что у Нины температура. Если справка будет нужна, так зря, что ли, она в медицинском учреждении работает.
Нина принесла из комнаты вилки и ложки и оттеснила мать от таза с посудой.
– Спасибо, Ниночка.
Мура зашла в маленькую комнатку при кухне, где они обычно сушили и гладили белье, а сейчас на широком подоконнике сидел доктор Воинов и курил.
– Папироску? – он протянул ей пачку, не дожидаясь просьбы.
Она вспрыгнула на подоконник рядом с ним и прикурила.
