– Наверное, про весну можно сказать то же, что и про плохие фильмы, – рассмеялся Гуревич, – если видел парочку, значит, видел все. А я видел весьма побольше, так и жаловаться грех.
– Грех, – подтвердила Мура.
Среди сгустившейся темноты свет настольной лампы вдруг показался ей уютным, как огонь в печи, когда подбрасываешь поленья и не хочешь закрывать заслонку, сидишь и смотришь, как танцуют рыжие языки пламени, летят искры, а дрова потрескивают, будто хотят что-то тебе сказать.
– Помянем, что ли, – сказал Гуревич.
Мура встала рядом с ним, и несколько секунд они молча смотрели в окно.
Смущение ее совершенно прошло, и неожиданный визит Гуревича, в сущности едва знакомого человека, почему-то казался самым естественным событием во все эти безумные три дня.
– Земля пухом, – вздохнул Гуревич, – правда, не знаю, можно ли так сейчас говорить.
– Вечная память.
– Согласен. Так жаль его, будто родного человека потерял.
– А вы были знакомы?
Гуревич пожал плечами:
– Не знаю, можно ли вам сказать, не выдав врачебной тайны.
– Да, тогда, наверное, не надо.
Он улыбнулся тихо, краешком рта, будто про себя, как часто улыбается человек, когда вспоминает что-то очень хорошее.
– Главное, знаете что, Мария Степановна? У офтальмологов годами не бывает экстренных операций. Десятилетиями! Нет, тут я утрирую, конечно, но в целом мы можем располагать своим свободным временем гораздо свободнее, чем общие хирурги. Вот я спокойно договорился, что приду в шестнадцать часов, и как вы думаете, ровно в пятнадцать пятнадцать, ни раньше ни позже, меня, уже надевшего сапоги и один рукав шинели, зовут немедленно к станку.
– И вы…
– И я прикинул, что важнее, зрение на всю жизнь или два часа ожидания жены секретаря обкома, да и пошел в операционную. И провел там отнюдь не два часа. В общем, добрался до пункта назначения только в восемь вечера. Звоню в дверь, как нашкодивший кот, думаю, сейчас меня за шкирку и с лестницы, но ничего похожего. Приняли как царя. Еще даже огорчились, как я мог подумать, что для них свой комфорт важнее, чем жизнь трудящегося. Комплиментов наделали, мол, хороший специалист всегда нарасхват, а плохого даром не надо. Чаем меня напоили с собственноручно испеченным Марией Львовной капустным пирогом.
– Ого, – сказала Мура.
– Полноценно хозяйничать она по состоянию здоровья не может, но любимый капустный пирог мужа готовила. Я ел и подтверждаю, что от этого гурманства добровольно отказаться невозможно. – Гуревич нахмурился: – Тяжело ей будет сейчас одной…
– Я слышала, с нею сестры, – сказала Мура, – будут помогать.
– Хорошо, если так.
– А вы прямо с самим Сергеем Мироновичем чай пили? – не удержалась Мура от детского любопытства.
Гуревич засмеялся:
– Представьте себе. Беспартийный, а удостоился. Главное, он пришел домой, когда я уже заканчивал консультацию. И знаете, Мария Степановна, видно было, что человек устал как черт, еле-еле дышит, но все равно пригласил к чаю какого-то несчастного докторишку, который еще если бы соизволил вовремя явиться, то сейчас духу его в квартире уже бы не было. Я уж и так отказывался, и эдак, а все равно усадили, и провел я вечер будто в компании добрых друзей.
– А о чем говорили, если не секрет?
– В основном о медицине. Как мы, доктора, живем, чего не хватает нам для счастья. Очень толковый вышел разговор.
– Повезло вам.
Гуревич пожал плечами:
– Как сказать… Теперь вот грущу зато. Вы уж простите меня, Мария Степановна, что побеспокоил вас.
– Ничего, ничего, – Мура замялась, потому что не знала, как Гуревича зовут, а обращаться по фамилии в такую минуту казалось неправильным, – мне тоже грустно, и я рада, что вы заглянули.
– Спасибо, – Гуревич прошелся по кабинету, увидел лежащий на столе листок с ее конями и снова улыбнулся легко и тихо. Мура покраснела.
– Страшная потеря, – сказала она просто лишь бы что-нибудь сказать, – для города, для всего народа, для партии.
Гуревич взглянул удивленно, будто спрашивал себя «А зачем я сюда зашел?», и сразу отвернулся к окну.
– Ну об этом потом, после похорон… – сказала Мура, встала рядом с ним и тоже уставилась в темное зеркало окна.
Они снова стояли молча. И вдруг Мура почувствовала прикосновение теплой руки к своей ладони. Было похоже, как будто она схватилась за оголенный провод, но Мура стерпела первый разряд и сплела свои пальцы с пальцами Гуревича. И снова, как тогда, возле озера, она почувствовала себя зыбкой, будто растворенной, но теперь уже не в лете, а в зимней уютной тьме.
Наверное, она слишком поздно убрала свою руку.
– Спасибо, Мария Степановна, – сказал Гуревич, отступая к выходу.
– Не за что, товарищ Гуревич, – ответила она сухо, – двери парткома всегда открыты.
Он улыбнулся и исчез.
