Улица встретила ее легким морозцем, в свете луны поднимался дым из печных труб, ровные ленты шли вертикально вверх, значит, сообразила Катя, день будет тихим и безветренным.
В темноте и холоде раннего декабрьского утра зажигались темные окна, где-то рядом зазвенел будильник, деловито хлопали двери парадных, под быстрыми шагами скрипел снег – люди собирались на работу.
Вспомнив, что сегодня вместо обычного трудового дня ее ждет приключение, Катя улыбнулась. Ей хотелось понять, на что она способна в полевых условиях. Пусть это не настоящий бой, а всего лишь учения, то есть, по сути, игра, но тоже важно. Как там Стенбок сказал, что в условиях настоящего боевого волнения они не проявят свои лучшие качества, как надеются, а, напротив, вернутся к тому уровню подготовки, который доведен до автоматизма. Не потому, что они трусы, а человеческая психика вообще так работает, и единственный способ бороться с нею – это доводить до автоматизма все профессиональные навыки.
«Автоматизм, смешное какое слово, – улыбнулась Катя про себя, – но Стенбоку подходит, он сам как автомат. Военная косточка. Если о чем-то жалеет, так это о том, что гражданский персонал не ходит строем. Интересно, кстати, как он мне платок отдаст… Он начальник клиник, а я простая медсестра, что же он придет и скажет, спасибо, Катя, за платок? Неудобно получится. Ну ладно, лишь бы помогло ему, о вещах нечего жалеть. Тата простит, раз на благое дело… Тем более для ее любимца. Кажется, она Александра Николаевича даже больше уважает, чем Воинова, хотя он и не хирург, и вообще настоящим врачом не работал никогда. Неужели в ней говорит классовое сознание, и она симпатизирует Стенбоку потому, что он из старого дворянского рода и служил в царской армии? Хм…»
Катя нахмурилась. Похоже, Таточка не настолько лишена предрассудков, как о себе думает, и аристократ ей ближе, чем безродный Воинов. С другой стороны, Стенбок при своем происхождении и подвигах в белой армии сидит на такой высокой должности только потому, что вовремя перешел на сторону красных, и там тоже, как говорят, изрядно накуролесил. Да, по официальной доктрине молодец, пошел воевать за правое дело, а по сути перебежчик, предатель. Как знать, может, большевики не победили бы, будь в белой армии поменьше таких, как Стенбок.
Александр Николаевич был суровым начальником, поэтому сплетничали о нем много, и Катя не хотела, а знала довольно подробно биографию Таточкиного любимца.
Он начинал военную карьеру не врачом, а кавалеристом, застал самый конец Первой мировой, Гражданскую начинал, кажется, у Колчака, а в девятнадцатом году внезапно поступил в РККА, где за ратные подвиги ему простили и происхождение, и службу у врагов. Перед ним открывались блестящие карьерные перспективы, но Стенбок, поправляясь в академической клинике после тяжелого ранения, вдруг решил учиться на врача и прямо в больничной пижаме отнес документы в приемную комиссию, благо она располагалась в том же здании, что его палата.
По свидетельству Таты, учеба давалась ему очень непросто, и Стенбок пошел по проторенной дорожке для троечников – стал начальником, в чем ему помогли боевой опыт и связи. Вообще мнение о нем у старшей сестры было противоречивое. С одной стороны, «ни дня не работал в клинике, специфики не знает, а туда же лезет», а с другой «стал бы идеальным начальником, если бы хоть чуть-чуть побольше был похож на человека». По единогласному мнению коллектива оперблока, чтобы выполнить последнее условие, Стенбоку была необходима женщина. Этот пункт обсуждали часто, подробно, с откровенными, а то и вовсе непристойными шуточками. Слушать их Кате было неприятно, она краснела, но в кругу операционных сестер было не принято щадить чью-то невинность. Впрочем, насколько сестрам было известно (а им было известно все), у Стенбока никого не было, ни жены, ни любовницы, ни просто дамы для встреч. По своему высокому рангу он, если бы имел семью, мог бы получить отдельную квартиру, а холостой прозябал в комнате, куда приходил только ночевать, да и то не каждую ночь. Его не любили за холодность и требовательность, но уважали, потому что Александр Николаевич при всей своей беспощадности решал проблемы, а не просто орал на подчиненных, когда те смели докучать ему своими ничтожными заботами.
Стенбок, казалось, ничуть не страдал от одиночества и своего скверного характера, и Катя, разумеется, ни капельки не была в него влюблена, но приятно было думать, что у него есть ее платок, и, может быть, повязывая целительную шерсть вокруг талии, Александр Николаевич немножко вспоминает о ней. Без всякой пошлости или романтики, а просто, что есть такая сестричка, благодаря которой ему сделалось чуть-чуть легче.
