— Со мной тоже, — признался Кьюробейн Бэнки.
— Тогда в чем его секрет?
— Он очень нежный. Очень ласковый. Они чувствуют его наивность, а дети к этому очень отзывчивы. Они любят находиться с ним. Он уводит их в созерцание, и во время разговоров они постепенно объединяются. Мне кажется, он каким-то образом опутывает их умы. Он делает это так незаметно, что они не осознают, что он расхваливает им лишь кучку монстров. Думаю, когда он рассказывает о джиках, они не понимают, что те представляют собой на самом деле. Они принимают их за сказочных существ, добрых и милых. Ваша милость, любого монстра можно превратить в милого, если рассказывать о нем должным образом. Дети погибнут, если он заставит их не бояться и не питать ненависти к джикам. Этот мальчишка слишком умен. Он забирается в их сознание и тем самым крадет у нас.
— Он едва говорит на нашем языке!
Кьюробейн Бэнки покачал головой:
— Неправда. Это уже не тот неотесанный дикарь, который прибыл к нам вначале. Нилли Аруилана проделала огромную работу по его обучению. И все вернулось к нему. Вы понимаете, что он, должно быть, знал наш язык, до того как был захвачен в плен, и теперь обрел все снова — слова и тому подобное. Это никогда не покинет тебя, если ты был для этого рожден. Он сидит там — в полюбившемся парке, где его встречают дети — и рассказывает о Королеве-любви, Гнездо-связи, о Гнезде-мыслях, Королеве-мире и обо всех мерзких джикских бреднях. И они слушают, ваша милость. Сначала им была отвратительна мысль, что представители народа могут жить в Гнезде, что им может это нравиться, что они могут прикасаться к джикам, которые могут прикасаться к тебе, и это будет означать своего рода симпатию. Но теперь они этому верят. Вы бы видели, как зажигаются их глаза, когда он извергает эту блевотину.
— Его надо остановить.
— Думаю, что да.
— Я поговорю с Крешем. Нет, с Танианой. Насколько мне известно, Креш может очароваться тем, что Кандалимон несет такую чушь о Королеве-любви и Гнезде-связи маленьким девочкам и мальчишкам. Ему может понравиться эта идея. Возможно, ему самому интересно узнать об этом побольше. Но Таниана знает, что делать. Она поймет, что за созданию мы позволили поселиться среди нас, с которым, если уж на то пошло, так много времени проводит ее дочь.
— Есть еще одна вещь, ваша милость, — сказал Кьюробейн Бэнки. — Наверное, вам следует узнать об этом до разговора с Танианой.
— О чем?
Капитан стражи некоторое время колебался. Казалось, ему не хватало решимости. В конце концов он быстро произнес дрожавшим как расстроенная лютня, голосом:
— Нилли Аруилана и джикский посланник стали любовниками.
Это сообщение поразило Хазефена Муери как удар молнии. Почувствовав внезапную слабость в животе, сухость во рту и резкую боль между глаз, он покачнулся и сел.
— Что?! Они спаривались?
— Как обезьяны в период течки.
— Ты откуда знаешь?
— Вам известно, что до недавнего момента мой брат Илуфайн был охранником Дома Муери. Однажды он проходил мимо комнаты Кандалимона, когда там находилась она. Услышанные им звуки — глухие звуки ударов, вздохи, выкрики в порыве страсти…
— А если она учила его самообороне?
— Не думаю, ваша милость.
— Почему ты так уверен?
— Потому что, когда Илуфайн сообщил мне об этом, я сам пошел и послушал. Могу уверить, что я способен отличить звуки спаривания от звуков, издаваемых при борьбе. Я сам иногда спариваюсь, ваша милость. И если уж на то пошло, занимаюсь борьбой.
— Но она же ни с кем не спаривается! Это общеизвестно!
— Она побывала в Гнезде, — напомнил Кьюробейн Банки. — Может, она только и ждала кого-то душой джика под его мехом.
В голове Хазефена Муери замелькали непроизвольные образы: вот рука Кандалимона скользит между упругих бедер Нилли Аруиланы; вот его губы прикасаются к ее груди; его глаза вспыхивают восторгом и радостью; вот их тела соединились, и Нилли Аруилана повернулась, открывая ему свои сексуальные места…
Нет. Нет. Нет. Нет.
— Ты ошибаешься, — спустя некоторое время произнес он. — Они занимались чем-то другим. Какие бы звуки ты ни слышал…
— Это были не только звуки, ваша милость.
— Я не понимаю.
— Как вы понимаете, услышанного недостаточно. Поэтому я проделал небольшое отверстие в стене комнаты, находящейся рядом с его.
— Ты подглядывал за ней?
— За ним, ваша милость. За ним. Смею напомнить, что тогда он находился под моей охраной. Так что я действовал правильно, удостоверяясь в характере его действий. Я наблюдал за ним. Она была там. Они изучали не приемы самообороны, ваша милость. Особенно тогда, когда его руки касались ее…
— Достаточно.
— Могу заверить…
Хазефен Муери поднял руку:
— Во имя Накабы, достаточно! Грязные подробности меня не интересуют. — Он пытался взять себя в руки. — Я верю, — холодно сказал он, — что твоя информация достоверна. Заткни в стене дырку и не вздумай делать новых. Ежедневно сообщай мне о проповедях посланника среди молодежи.
— А если я встречу его с Нилли Аруиланой, ваша милость? Я имею в виду на улице. Или в каком-то обеденном зале. Или где-нибудь в других невинных местах. Мне надо об этом докладывать?
