Дядя Федор без опаски входит. Я за ним. Комната просторная. В углу печка русская, побеленная. Дрова аккуратно сложены. Поодаль раковина с умывальником. Тут вот бачок, который надо водой наполнять и штырек приподнимать, чтобы вода лилась. Пол из струганых досок подметен. Стол большой, деревянный, круглый. Стулья – три штуки, очень старые, точно из прошлого века. А кроватей нет. Замечаю три раскладушки сложенные и к стенке в ряд прислоненные.
– Ну, – говорю, – номер люкс. И колодец есть?
– Во дворах.
– Отдыхаем? – с надеждой спрашиваю.
– Успеется, – отвечает Федор и направляется к печи. – Правду знать хочешь?
– Да кто ж не хочет.
– Тогда жди, не думай, слушай.
Он достал старую газету из рюкзака, настрогал лучинок из полена. Обстоятельно так все приготовил, запалил бумагу. Потом дрова стал подбрасывать. Потеплело. Только сейчас я заметил, как продрог в этой сырости. Да и поужинать не мешало бы. Ночь скоро придет. Только бы кощеи с лешими не пожаловали. А русалка, наверное, только в озере водится. А озеро далеко. Здесь болота. О! Вспоминаю, а в болоте кикиморы. В это время то ли ветер завыл в трубе, то ли кто еще. Неприятно. Становится веселее.
Дядя Федор капитально разжег печку. Скинул плащ-палатку, подходит к огню и кидает щепотку какого-то порошка. Запахло ладаном. Федор пробежался восьмеркой по избе, как волк. Завыл песню, по-моему, по-чукотски. Замолк. Хочу спросить, что это за шаманские пляски? А он надвинул шляпу по самые брови, скрестил руки на груди, смотрит на все с презрением, на меня тоже. В глазках яркий огонь от печки отблескивает. Теперь он превратился в настоящего кардинала в своем свитере с белым крестом, французскими усиками и бородкой. И веско тоном, не допускающим возражений, и даже правильными словами проповедовал и изрекал. И куда только деревенское косноязычие делось?
– Не боись. Это тут мы ритуальные пляски исполняем. Задабриваем бога. Или инопланетян каких. Или нет. – Он надолго задумался, секунд на десять. – Этих, как их, зеленых человечков. Или разумных минералов, ха-ха-ха. – Опять помолчал. – Ты чего, мужик, думаешь, золотой болид просто так упал сюда из космоса? Из далеких миров? Это не наказание и не предупреждение, – довольный собой, он захохотал, – это пинок под наши жирные зады. Зажрались. А надо иногда морду к звездам задирать. Другой мир видеть, за Кольцевой. И, это, совершенствоваться. Вот я сейчас летаю и балдею. Еще немного – и улечу к этим, звездам. Мы же человеки, пока. Но мы должны стремиться самим стать инопланетянами. Сравниться с богом. Вот надо и чудеса творить вокруг, для всех. Но так, чтобы свою выгоду поиметь.
Я начал уставать от этой бредятины.
– Ну, ты, ваше преподобие…
– Богом я, конечно, не стану, – продолжал он, – но сравниться с ним очень хотелось бы. У нас нынче власть, это чего? Деньги? Деньги – власть бумажная, приказы, протоколы, указы, законы. Туфта, – с чувством сказал он, – настоящая власть – это чудо. А чудеса нынче в цене.
– Слушай, – устало отвечаю, – сотвори чудо, найди Серебровского.
Федор вроде выпал из религиозного экстаза и уже по-человечески отвечает:
– Ты уж, мил человек, потерпи, покуда ночь во Мгле. Ниче не найдешь, сам пропадешь. Вот засветло и к «горячему камню». А тута, как видишь, дружка твоего нет.
– А может, он в другом доме?
– Не, в других домах не жисть.
Разве священникам верить можно? Себе на уме кардинал-то наш. Знать бы еще, что у него на уме…
C утра, еще до завтрака, пока Федор открывал тушенку и резал хлеб и сыр, пошел я берцами месить грязь во Мгле. Обошел три домишки, осмотрел. Развалюхи как развалюхи. Это вам не резиденция, подметенная и обжитая. Здесь грязь, разруха, запустение. Дверей нигде нет. На дрова попилили? Осколки стекол в окнах мерцают ледышками в сумрачном утре. Бревенчатые стены склизкие, заплесневелые, крыши черепичные, дырявые, как решето. В комнатах вместо мебели слякоть уличная. Будто кто-то специально грязи натаскал. Не деревня – сплошное уныние, жилища кикимор болотных. Мгла! О! А вдруг нечисть на нас нападет? А у меня только ножичек охотничий. Правда, хороший, Аир-Златоуст, пусть и не серебряный. На бой со Змеем Горынычем с ним не выйдешь, но сталь особенная и лезвие пятнадцать сантиметров. Этот нож легко гвозди перерубает. А уж со всякими утками, зайцами, яйцами и иголками легко справится. Кстати, а где он? Я даже испугался, неужели, пока по избушкам-развалюшкам лазил, обронил? Ах, нет. Вот он, на поясе в ножнах, и ножны не пустые. Ну да ладно. Пора завтракать и дальше искать. Здесь следов Андрюхи никаких. Где бы еще посмотреть? Ну ясно, у «горячего камня».
Я еще чай не допил, а его преподобие, помолясь, если так воспринять его невнятные бормотания в углу у печки, уже оделся и торопит.
– Пора, однако, – говорит, – опоздать не можно.
Куда, думаю, мы опаздываем? Выходим.
