— А что ты хочешь? Джеорджикэ взял за ней большое приданое, а ее отец был из городских, не мужик, как наш. Когда я иной раз приезжал по делам в город и останавливался у них, бывало они уходили вместе в театр или в ресторан, а меня оставляли дома, потому что ей было зазорно сидеть рядом с деревенщиной. Джеорджикэ, бедняга, встречался со мной в городе еще до обеда и не стыдился зайти выпить со мной рюмочку. А иногда звонил ей, что пообедает в ресторане с инспектором из Бухареста, а сам шел со мной в «Бахус» или в «Элиту». Она дома держала Джеорджикэ на диете, чтобы он не растолстел, а меня кормила тоже из его диеты. А когда он попадал в ресторан, то совсем не торопился вернуться домой. Знал, что она будет грызть его за опоздание, но ведь, когда он не опаздывал, она все одно его грызла, и ему осточертела такая зубастая жена. Это уж точно, так и знай!
— Что-то я не замечал, чтобы она ему осточертела, он слушался ее, как пес хозяина. Она на него кричала, а он на задних лапках ходил. Может, ты и прав, и он ее не любил, а все одно слушался, лишь бы она молчала. Да, хлебнул горя бедный Джеорджикэ, много он настрадался! — тяжело и печально вздохнул Дину.
— Я люблю Джеорджикэ, как свою душу, да не приложу ума, как его вызволить оттуда. Но вот я никак ее не пойму, когда она требует выслать ей денег. Неужто все порастратила? Ведь он ее муж!
— А кто, как не он, возил ее по заграницам и наряжал как королеву? Неужели не осталось у нее драгоценностей, и золота, и всякого добра? Джеорджикэ все это ей покупал или мне? Пусть-ка теперь она раскошелится и заплатит!
— Хотя бы благодарна была такому мужу! Она и знать не хочет, что у меня и у тебя дети, хозяйство содержать надо, тысяча хлопот с этими новыми порядками, с налогами, со всеми новшествами. Ей-то хороши, она одна-одинешенька, от дочери избавилась, выдала ее замуж, а теперь какие у нее могут быть заботы, кроме забот о муже?
— Нет, она думает по-другому! Хочет содрать с нас шкуру! Не желает свое добро затронуть, как не дотрагивалась до него и при Джеорджикэ. Можно подумать, что она будет вечно жить. А сколько ей может быть лет? Шестьдесят?
Петре рассмеялся и вновь наполнил стаканы.
— Брось, Дину, ей нет еще и пятидесяти, она еще долго жить будет.
— А ты боишься, что ей не хватит добра до самой смерти?
— Я-то не боюсь, но пусть бы она оставила нас в покое. Конечно, он мне брат, ничего не говорю, но ведь не я вышел за него замуж.
— Не бери греха на душу, Петрикэ! Я-то люблю Джеорджикэ.
Петре жалобно скривил лицо и привстал на стуле.
— А я его разве не люблю? Люблю его как свою душу, слышишь, как душу!
— Твоя правда, ты его тоже любишь! — поспешил согласиться Дину, прижимая руку к сердцу. — А какой он был семьянин! Как любил своих близких! Нынешние власти его упрятали в тюрьму за то, что он будто бы украл. Только, уж если говорить начистоту, у кого он украл? У государства? Да ведь государство не обеднеет. Своим родным он отдавал обеими руками! Золотое у него сердце! А кто не крадет у государства, ежели может?
Ни один из братьев пока не затрагивал срочного вопроса, поставленного в последнем письме Адины. Каждый надеялся, что начнет второй, и тогда можно будет выяснить его намерения и мысли. Время шло, и в комнате становилось все холоднее. Фира уж давно не заходила подбросить хоть полено в печку, и Петре ее не звал, думая, что Дину вот-вот уйдет и не стоит дрова попусту жечь. Если, скажем, Адина не предложила Дину то же самое, лучше ему ничего не говорить, оставить все как есть и дождаться, пока Адина откажется от своего намерения. Но если уж Дину тоже получил такое же письмо, то не имело смысла умалчивать о требовании золовки. А вдруг Адина и в самом деле приедет с адвокатом или со своим зятем? Это будет для братьев совсем плохо. Выяснится, что последние три года они ее обманывали, уверяя, что сливы в саду не уродились, а денег, вырученных за сено, еле-еле хватило на уплату налогов за оба участка. А что скажет о них все село? Ведь они здесь первые люди, не чета всяким босякам. Очень может быть, адвокат даже подаст на них в суд, да это и не будет удивительно. Адина жадна на деньги.
Дину первый нашел подобающие слова. Его осенила прекрасная мысль, за которую он готов был себя расцеловать: до того она показалась ему разумной. Он прервал угнетающее молчание, во время которого каждый притворялся подавленным воспоминаниями, растроганным и взволнованным тяжелой судьбой Джеорджикэ, но в действительности лихорадочно искал выхода из создавшегося положения.
— Она мне написала, чтобы я продал фруктовый сад Джеорджикэ. Наверно, и тебе тоже наказала, чтобы ты продал луг.
— Как, как? — переспросил Петре, стараясь выиграть время и лучше выяснить, как относится Дину к этому предложению.
— Значит, ежели Джеорджикэ выйдет из тюрьмы, он должен остаться без ничего? Разве его кто будет ждать с пирогами? На что он будет жить тогда?
