Адине пришлось еще немало побегать по городу. Во-первых, она заглянула к Валентине, проверить, в каком состоянии ее меха и ковры, унаследованные от родителей, затем, несмотря на обиду, вновь зашла к Ирине и безуспешно попыталась выпросить хоть часть столового серебра; наконец направилась к адвокату, но так окончательно и не договорилась с ним о гонораре. Теперь она сидела дома, измученная до крайности, не зная, за что взяться. Она испытывала горечь и боль, но вместе с тем и глубокое удовлетворение. Адина восхищалась собой: она одна волнуется за судьбу Джеорджикэ, хлопочет и борется за него, между тем как дочь и зять ничего не делают, а его братья упорно молчат, сидят у себя в деревне, как медведи в берлоге. Почему во всем огромном мире именно на ее долю выпали такие ужасные испытания? Почему они не постигли других? Почему такое несчастье не свалилось на голову жильцов или соседей?
Сегодня после обеда приедет Петре, брат Джеорджикэ. Он сообщил, что приедет, а вместе с ним явится Ирина и Санду, которые не заглядывали к ней уже больше года. Сперва они было вызвали ее к себе, чтобы встретиться с Петре, но она сообщила им, что измучена беготней и хлопотами последних дней, вконец обессилела и больна. Тогда они смилостивились и передали через молочницу, что пожалуют к ней. Но почему они придут все вместе? Чего им от нее надо? Наверно, опять попытаются уговорить ее, чтобы она продала свои драгоценности, меха и вещи, спрятанные у знакомых или здесь, во всяком случае не те, которые она отдала на хранение Ирине. А как они думают, на какие средства она жила последние пять лет? А кто посылал Джеорджикэ передачи в тюрьму? Она, и только она! А откуда она доставала деньги? Если у нее еще сохранились кое-какие вещи и она не все продала, то это ее заслуга: ведь она урезывает себя во всем, сидит только на черством хлебе и на картошке. Если бы она питалась хорошо, как все люди, эти вещи были бы уже давно распроданы. Она все время экономила, поэтому у нее еще сохранились кое-какие драгоценности и меха. Но все это — ее личное дело и никого не касается. Они должны рассчитывать на то, что у нее ничего не осталось: ведь так и случилось бы, если бы она не отказывала себе во всем, не обрекла себя на мученическую жизнь настоящей святой. Разве завтра, когда у нее действительно почти ничего не останется, кто-нибудь из них будет ее содержать? Ни в коем случае! Так пускай же не грабят ее сегодня!
Адина опять перебирает в уме все свои ценные вещи. В первую очередь драгоценности! Между прочим, изумрудное колье, подарок Джеорджикэ; но разве она должна теперь его продать или поделить с Ириной? Разве можно так: один изумруд — мне, один — тебе? Ведь Джеорджикэ подарил колье мне, а не Ирине! Есть еще там и бриллиантовое кольцо, тоже подаренное Джеорджикэ, но если продать ради процесса такую дорогую вещь, а приговор останется в силе и Джеорджикэ не освободят, на какие деньги будет она жить на следующий год? Предположим даже, что Джеорджикэ освободят, кто его будет содержать? Ясно, только она, и притом на те вещи, которые он купил ей когда-то. Ведь не за свой же счет будет она его кормить!
А что у нее еще есть? Жемчуг, унаследованный от матери, сережки с сапфирами, за них много не дадут, золотая цепь от бабушки… цепь длинная, толстая… Бабушка надевала ее по праздникам или на свадьбы… Мама тоже носила ее на нескольких балах, когда Адина была совсем маленькой. Такой красиво и искусно сделанной цепи она ни у кого не видела. Когда Адина была ребенком и бабушка надевала цепь, она с ней играла. И тогда…
В памяти Адины всплывают картины прошлого… Вот она сидит на полу рядом с огромным сундуком, расписанным крупными красными и синими цветами; ей нравилось прислонять к сундуку свою кудрявую головку, чтобы убедиться, насколько цветы больше. Из этого огромного сундука бабушка по воскресеньям вынимала большой платок из плотного шелка с длинной бахромой и жакетку с пуговицами из золотых нитей, усыпанных блестками голубой эмали.
Адина была еще совсем маленькой и соскочила босой с постели, когда услышала странный шум в доме. Мама даже не заметила Адины, так что дело обошлось без выговора… Она и дядя Август открыли бабушкин сундук и громко спорили, стоя над ним. Дядя Август зажал в кулаке бабушкины серьги и толстую золотую цепь, свисавшую вдоль фалд его черного сюртука, а мама то пыталась вырвать у него из рук драгоценности, то яростно расшвыривала по комнате вещи, выхваченные из сундука, — черные блузы, плиссированные юбки, большие белые платки, тщательно сложенные и распространяющие по всей комнате аромат донника.
— Это мое наследство? Вот эти тряпки? Лохмотья?
— Это женские вещи, — спокойно и упрямо повторял дядя Август. — Раскроишь, перешьешь и будешь носить. А мне что с ними делать?
— Значит, ты хочешь забрать все золото, все драгоценности, не так ли?
— А по-твоему, ты должна забрать все — и золото и вещи?
