Уж такая у меня натура. Обязательно должен сам во всем убедиться. Отсюда все мои теперешние беды. Переругался со всеми домашними: с сыном, женой, с дочками. Давай выпьем еще по одной, можно и по две, ежели хочешь, и расскажу все по порядку. Сейчас придут наши балаболки с посиделок, начнут подушки взбивать, постель стелить и смотреть на тебя с таким видом, словно хотят сказать: «А не угодно ли вам прилечь?»
Как я уже тебе сказал, иногда мне просто хочется самому себе тумаков надавать. А все из-за чего началось? Прошлой зимой пошел я на вечер в наш сельский клуб. Шибко мне там понравилось. Есть у нас два учителя: один мужчина в летах, с сединой уже. Самостоятельный человек. Года три, как к нам приехал. А еще женщина, да, собственно, какая там женщина, — девчонка еще, и двадцати-то лет нету. Прямо из училища к нам прислали. Так этот самый учитель расстарался и сколотил у нас хор и театр. Учительница целыми днями все с молодежью возилась. Крутила, вертела ими, покамест своего не добилась. Показали они в клубе наши деревенские танцы: «кэлушарь», «бэрбункул», «бэтрыняскэ», свадебные хороводы… Чтоб меня бог покарал, коли вру, но мне самому хотелось с места вскочить и пуститься в пляс. Может, в самом Бухаресте такого спектакля не увидишь. Домой вернулся я малость навеселе, — пропустил там с приятелями по стаканчику, — и злой… Потому как весь вечер меня подзуживали наш секретарь и председатель колсельхоза.
— Ты, Гаврил, что-то все в хвосте плетешься. В колсельхоз не вступаешь, в дела общественные не вникаешь… Что с тобой? Видно, братцы, нашего Гаврилу старость начинает книзу гнуть.
Это председатель так сказывал. А секретарь, — мы с ним старые друзья, — говорит:
— Посмотрел на хор, не вижу Иоану, дочку нашего Сурду. Как это можно без Иоаны? Сами знаете — поет она, как соловей. Посмотрел на артистов — нет ни Тодераша, ни его сестры Замфиры… А как они пляшут, сами знаете. Отыскал я Иоану среди девчат. Глаза у нее прямо горят. Спрашиваю: «А ты почему, дочка, не поешь? Ни ты, ни другие ваши? Отвечает, а у самой голос дрожит: «Отец наш, — ты, значит, Гаврил, — не дозволяет. Не хочет, чтобы мы перед всем селом выставляли себя, как Строшнайдэр».
В тот вечер, товарищ дорогой, так надо мною насмехались мои приятели, что я аж зубами скрежетал от злости. Думаю, пойду домой и всыплю своей дочке, как бы дорога она мне ни была, такого перцу, чтобы навек отбить у ней охоту осуждать своих родителей. А у самого нутро на части разрывается: в душе очень хотелось, чтобы и мои дети были там наверху, на сцене и чтобы все село на них любовалось. «Нет, — думаю про себя, — еще поглядим, кто будет смеяться последним». И сам все на приятелей искоса поглядываю. А особенно зло меня взяло на этого Строшнайдэра, который ходил по проволоке, как по полу, каналья. И зачем я только упомянул его в разговоре со своими ребятами? Лучше бы оставить его в покое.
Значит, домой я пришел под хмельком и злой. Швырнул шапку на кровать, встал посреди комнаты и говорю:
— Так вот что, чертовы дети, с завтрашнего дня будете вы у меня ходить в клуб. И чтоб больше меня не срамили, что вы плететесь в хвосте, а то шкуру спущу!..
А эта самая Иоана смотрит на меня и хитро ухмыляется. Говорит:
— Ой, отец, а кто же будет прясть? Кто будет мешки ткать? Сам знаешь: у нас мешков-то нету… И конопля, и шерсть еще не прядены и…
— Я сказал! И чтоб больше ни слова!
Тут-то и начались мои несчастья. Стали мои дочки ходить туда, три вечера в неделю. А сын? Каждый вечер! Живем рядом с клубом, так что им сподручно. А тут еще жена ворчит, что даю дочкам волю одним шататься по ночам, что пойдут разговоры, да чего еще только она не приплела!
— Жена, придержи помело, — говорю, — слышишь? Ежели сами не поберегутся, напрасно ты им будешь заместо сторожа: все равно не усмотришь. Чего ты боишься? Как же ты их вырастила, скажи на милость, что приходится дрожать за них, а?
Как-то вечером зашел старший сын, Думитру, тот, что в колсельхозе. Все домашние были в сборе.
— Доброго здоровья, мать и отец.
— Присаживайся, Думитру. Как поживают жена, детишки?
— Спасибо. Все живы-здоровы.
Думитру, оказывается, пришел меня учить… Он, видите ли, как я слышал от людей, обязался и меня в колсельхоз затащить. Я, собственно, ничего против колсельхоза не имею. Мне до него ровно никакого дела нету. Говорят, там жизнь лучше, — может, и так, но мне и без него неплохо. Я хочу прожить всю жизнь так, как жили наши деды. Думитру говорит, что это середняцкое неразумение, замашки единоличника, что такие, как я, не дают хода хозяйству.
— Эй, парень, так или не так, а меня ты в это дело не вмешивай. Я тебе запрещал вступать в колсельхоз? Нет. Других останавливаю? Боже избавь! У каждого свои расчеты.
— Дождешься того, что сам будешь нас просить, чтобы мы тебя приняли.
— Это другой разговор. А до тех пор — подожди. Ну-ка, Иоана, принеси винца, выпьем с Думитру по стаканчику, потому что язык устал от этих разговоров. Вот такие дела, сынок. В другой раз не заводи об этом…
