Новелла современной Румынии полностью

А на истраде я рассуждал о политизации кукурузы, вспоминал о том, как было при дедах, шел на поводу у кулаков и не хотел прислушиваться к тому, что мне советуют коллективисты. Никак не остановится, чертов сын. Я весь вспотел и просто трясся от злости. А люди кругом смеются, как будто нарочно хотят меня позлить. Не только потому, что на сцене он меня изображал, а больше из-за шуток, что отпускал Тодераш. А я его уж не слушал, еле сдерживался: так и подмывало вскочить на сцену и отчитать их. Ох, а кончилось все подсчетом, кто какой урожай получил. Получалось, что я в дураках остался. Этот сатана, Тодераш, смотрит на мешки, качает головой, бормочет что-то под нос, скребет в затылке, ну точь-в-точь как я — есть у меня такая привычка — и заключает на такой манер:

— Хм… черт побери, оказывается и для кукурузы политизация на пользу. Выходит, надобно и мне ею заняться.

Три раза вызывали Тодераша поклониться публике. А мне что оставалось делать? Смеялся и я вместе со всеми, правда нехотя, но смеялся, не показывать же виду, что я злюсь? А в голове прикидываю, как мне Тодераша проучить. Для начала, думаю, задам ему хороших тумаков… Пришел домой, молчу. Слова не вымолвил, пока он не пришел. А я знал, что придет он не один, а с Думитру и с невесткой, — жена позвала их пообедать у нас.

— Тоадор, — говорю я сурово, — где же у тебя стыд? Родного отца на смех поднимать перед всем селом! Так, значит, я тебя воспитал?

— Отец, прости, если провинился перед тобой. Только я критиковал тебя за то, что ты не хочешь нас слушать. Ты сам виноват.

— Не тебе меня судить… Пошел вон!.. Чтоб тебя больше не было за моим столом!

Знаешь, сердце-то у меня доброе. Правда, немного крутоват бываю, но сердце доброе. Тодераш ушел. Остальные обступили меня и давай стыдить.

— Что ты сердишься? — напустился на меня Думитру. — Ведь на правду сердишься. Разве ты мне так не говорил? Говорил… Тогда чего же ты петушишься? Разве тебе помешали бы несколько лишних мешков кукурузы? Кабы ты нас послушался…

— Оставь меня в покое со своими советами! Дожил, дальше некуда: яйца курицу учат!

В тот вечер еда мне в глотку не шла, хоть приготовила жена такую курицу, что индюку под стать.

Вскорости узнал я, что мой Тодераш получил хороший нагоняй от секретаря… Что, мол, не надо было заходить так далеко, что агитбригада не пугало и не имеет права насмехаться над людьми. Мой парень ходил как в воду опущенный, а я, чего греха таить, радовался и посмеивался над ним.

Однако ж история с политизацией даром не прошла. Я посмеивался над сыном, а мне самому проходу не давали. Вот потому-то я и готов биться головой об стену. А пуще всего ко мне приставали те, кто уже вступил в колсельхоз. Есть у меня там приятели.

— Эй, брось все к черту, давай, Гаврил, к нам. Вместе будем кукурузу политизировать… Придешь, а? Нам такие люди надобны…

Я — ни в какую. Ни за что на свете. Но нет мне больше покоя. А дети не иначе как сговорились доконать меня. Знаю, кто у них самый главный запевала. Думитру, бригадир! Это он всех подстрекает. И дня не пройдет, чтобы Тодераш не донимал меня колсельхозом.

А дочки, — те все: хи-хи-хи! Не поверишь, даже Ионуц, мой внучок, которому я постолы хотел сшить, и тот всякий раз, как придет, пристает:

— Дедушка, ты правда в колсельхоз вступаешь?

— Кто тебе сказал? Обманули тебя, внучек.

— Да… обманули, это дядя Сэлэвэстру, председатель, сказал.

— Твой дядя Сэлэвэстру? Нашел председатель кому сказки рассказывать. Ай-ай-ай!

— Он меня и стишку выучил.

— Да ну? Давай расскажи.

Уж лучше бы я молчал! Начал Ионуц лепетать о таком трусе, как я, который всего боится, ничему не верит и под конец остается ни с чем. А ведь не зря в народе говорят: воды бояться — рыбки не видать. В конце стишка прямо говорилось о деде Гавриле из Сэкэдате, обо мне то есть, что я бью себя в грудь и зарекаюсь вступить в колсельхоз… лучше голодным буду сидеть.

Я аж почернел. Поверишь, даже замахнулся на Ионуца. Видишь теперь, до чего меня довели. Готов был поднять руку на самого дорогого внука! Ребенок даже не шелохнулся, так и замер от удивления… Тут я опомнился, погладил мальчонка по головке и рассмеялся. Узнал у него, что опять-таки Тодераш научил его вместе с дочками.

Вот теперь ты сам посуди, разве не заслужил я хорошей взбучки? Кто их надоумил, коли не я сам? Сам, сам я, Гаврил Сурду из Сэкэдате. Потому-то я и зол на себя так, что хоть головой об стенку бейся!.. Сам на себя беду накликал. Что тебе еще сказать? Придется вступить в колсельхоз, а то нет мне покоя от детей, от всей семьи. Вступлю. Хуже не будет… По Думитру вижу, что не будет худо. А ты что скажешь?

Ну, давай выпьем еще по стаканчику. Сейчас придут бабы с посиделок, тогда конец нашей беседе. Скажи мне по чести, ведь правда, неплохо мне будет в колсельхозе. Правда?

Перевод с румынского П. Павлова.