Новелла современной Румынии полностью

Детки у меня — как полагается. Думитру больше не заикнулся о колсельхозе. Выпили винца, поговорили, посмеялись — на том и разошлись. Когда он уже уходил, я силком набил ему карманы орехами — для внучат.

— На, возьми… Знаю, что у тебя у самого есть орехи, но эти от деда. Завтра пришли ко мне Ионуца снять мерку, все хочу сшить ему постолы по всем правилам. Отнеси им орехи да скажи, что от деда.

— Да не нужны ему вовсе постолы.

— Раз я обещал, не встревай. Кожа у меня есть — и сошью. Или, может, не дозволяешь?

— Да нет. Только сам увидишь, он все равно носить не будет.

— Это уж его дело.

Как видишь, с детьми своими я лажу, даже теперь, когда ушли они, улетели из родного гнезда. По правде говоря, живут они неплохо. Думитру человек серьезный, жена у него — дай бог каждому такую. Вот только в колсельхоз они вступили. Да и то, что плохого в этом, коли им так нравится.

За зимой пришла весна. Моего Думитру назначили бригадиром. Как-то он опять ко мне зашел и говорит, что читал и видел, как работают в других хозяйствах. И чтобы, значит, и я начал работать, как другие.

— Ладно, ладно, полезному можно поучиться. Посмотрим.

А Тодераш мне все уши прожужжал: давай, мол, отец, и мы сажать кукурузу квадратами, четыре раза окучивать, а потом какую-то там политизацию делать.

— Какая тебе еще политизация взбрела в голову? Оставь кукурузу в покое, вырастет и без твоей политизации.

— Поленизация, отец, — отвечает.

— Пусть по-твоему. Какая разница, один черт, и не приставай больше ко мне. Сорок лет уж копаюсь в кукурузе — ведь отец меня сызмальства приучил к работе, не баловал, как я вас. И урожаи неплохие собирали. Мало вам, что меня политизировали, теперь за бедную кукурузу принялись.

Работал я все лето, как и раньше. Урожай неплохой снял. А все-таки осенью, когда стали собирать урожай, понял я, что побил меня Думитру со своей бригадой. Святая правда. Я собрал около двух тысяч со своего гектара, они три с половиной тысячи с каждого со всех двадцати. Земля вроде бы одна и та же, да я в свою и навозу больше подкинул. Но этот каналья Думитру четыре раза окучивал свою кукурузу, ухаживал за ней, не то что я. Разве у меня было столько времени кукурузу обхаживать? Не было… Сено пошло, потом жатва, свекла, табак… Сам понимаешь, работы хватает.

Э… э… э… вот тут-то и пошли мои напасти. Наверное, за неделю до рождества понадобилась мне сермяга, и никак не мог я ее отыскать.

— Где моя сермяга? — спрашиваю у жены.

— Тодераш взял в клуб. Какой-то спектакль ставят. Надень что-нибудь другое.

— Даже не спросил меня, дьявол.

— А зачем ему тебя спрашивать? Он и сапоги взял, шапку, рубаху, ту, что тебе нравится…

— Что он — взбеленился, что ли?

— Успокойся. Он берет и приносит их назад всякий вечер.

Я и успокоился и даже забыл об этом. А перед Новым годом в День Республики[25] приносит мне Иоана приглашение. Написано от руки. Разрисовано. «Товарищ Гаврил Сурду… приглашаем Вас принять участие в вечере, организованном клубом села Сэкэдате по случаю празднования 30 декабря, дня нашей дорогой Республики».

— Пойдешь, отец? Приходи обязательно. Слышишь?

Как мог я не пойти? Не послушать, как поет моя Иоана? Уже тысячу раз говорили мне про нее, как она поет… Оделся я во что получше… обул ботинки… сапоги-то мои Тодераш забрал — и вместе с женой отправились в клуб. Там кругом флаги, цветы, картины, — очень даже красиво все убрали. А потом — я слушал мою Иоану! Своим ушам не верил. Как по радио. Все рты разинули. К нам с женой подошли учителя, поздравляют… Потом секретарь, все начальство, приятели. Я был прямо на седьмом небе. Даже если бы мне задаром корову дали, и то я не был бы так доволен.

Потом начали пляски показывать на истраде. Дюже красиво. В одной из пар была и моя вторая дочка Замфира.

— А что Тодераша нет? — спрашиваю Иоану.

— Он в спектакле.

— А, хорошо.

Снова уселся я на свое место, довольный. Скоро начался и театр… Про кукурузу, про сев и там о разных делах. Так вот, браток, как раз когда смеялся я от всей души, кого, ты думаешь, я увидел на сцене? Чтоб мне провалиться сквозь землю, — это был я, как есть я! И усы, и походка, и одежа — как две капли воды я, каким меня знало все село… Понимаешь, даже голос как мой. Матерь божья, все хохотали так, что стены ходуном ходили… А я то краснел, то бледнел, пот лил с меня градом.

— Это… Тодераш… да? — спрашиваю Иоану.

— Он, он, — отвечает мне чертовка, а сама хохочет без удержу.

— Ну ладно! Уж я с него спущу шкуру… Покажу, как насмехаться над родителями!

— Успокойся, отец. Вовсе нет тут никакой насмешки, — принялась уговаривать меня дочка.