«Все! Началось! — мелькнуло в голове. — Идут русские!»
Я схватил лежавший рядом автомат, разбудил всех остальных. Растерянные, еще не проснувшиеся как следует, мы поползли по одному, с оружием в руках, к краю кукурузного поля.
Прошло немного времени, и мы догадались, что ошиблись.
Шум шагов раздавался с другой стороны, где-то за нами. Мы остановились в ожидании, держа оружие наготове. Идущих мы подпустили ближе. Их было двое. Когда они находились в семи-восьми шагах от нас, я узнал командира взвода, унтер-офицера — бывшего студента, и его связного. Я вскочил и стал докладывать по всем правилам, приложив к стальной каске руку.
Командир взвода недовольно прервал меня и сел рядом с нами. Говорил неторопливо то об одном, то о другом, расспрашивал о ночном движении русских, о котором ему было известно, затем попросил воды напиться. Пынзару протянул ему одну из немецких фляг, которую достал Нана, Он начал было пить, но вдруг передумал и быстро поднял флягу к слабому звездному свету. Долго смотрел на нее и только потом приложился к ней губами. Напившись, он еще раз посмотрел на флягу и наконец спросил:
— Откуда она у вас?
Я ему показал еще несколько таких же фляг.
— Капрал Нана принес, — добавил я быстро, — не знаю откуда!
Своим бойцам я сделал знак, чтобы они молчали. Я боялся, как бы они не проболтались о случае с колодцем. Взводный выпил воды, опять осмотрел флягу, потом медленно возвратил ее Пынзару. Он молча осматривал фляги, пристегнутые к нашим поясам. Меня беспокоило его молчание. Я посмотрел на него в упор, пытаясь угадать его мысли.
— Значит, Нана принес вам воды? — пробормотал он таким тоном, что не трудно было догадаться, какие мысли тревожили его в эту минуту.
— Да, Нана! — подтвердил я растерянно.
Наш разговор на том и кончился. Он протянул нам пачку сигарет, потом дал прикурить, поднося зажигалку то одному, то другому.
Он подносил совсем близко к нашим лицам пламя зажигалки и долго всматривался каждому в глаза. Тогда я понял, что взводный неспроста заглянул к нам, что он что-то скрывает и боится поделиться с нами. Он закурил и, пока не погасли все сигареты, все о чем-то размышлял, не проронив ни слова…
Уходя, он взял меня за локоть. Мы дошли до самого края поля. Связного он послал вперед, а мы уселись в кукурузе.
Подсев поближе ко мне, он опять вынул пачку сигарет и зажигалку. Закурили. Затягиваясь время от времени, он расспрашивал меня: откуда я родом, чем занимаются родные, сколько у нас земли, давно ли я на передовой и все в таком же роде… Этим разговором он успокоил мои подозрения; я знал, что взводный недавно прибыл к нам и ему необходимо узнать нас: на кого можно положиться, кого следует остерегаться. Когда же он снова заговорил о Нане, я вздрогнул, будто капля холодной воды скатилась у меня по спине.
— Нана ничего вам не сказал? — спросил он, пристально глядя мне в глаза.
— Нет, ничего, — буркнул я.
Он затянулся последний раз, воткнул окурок в землю и выпустил не спеша несколько колечек дыма.
— Ты знаешь, что он в немцев стрелял? — медленно и негромко спросил взводный, не сводя с меня глаз. — Он убрал всех до последнего, кто находился у колодца… Короче говоря, — добавил он, отчеканивая каждое слово, — Нана убил семерых немцев!
Я быстро повернулся к нему как будто ждал от него этих слов. В тоне, каким взводный сказал: «он убрал всех», я не почувствовал никакого осуждения поступка Наны. Что все было именно так, я не сомневался; я считал, что Нана способен сделать все, что угодно. Он ненавидел немцев и мог им отомстить.
— Это был Нана, — уверенно сказал взводный, — потому что никто другой не подходил к колодцу!
— И хорошо сделал! — вырвалось у меня.
Взводный так и застыл, испытующе глядя на меня. Ему было важнее всего узнать, что я думаю об этом. На мгновение его лицо исказилось, и мне почудилось, что в гробовом молчании летней фронтовой ночи я угадал ход его мыслей. «Так оно и есть, — осенило меня, — он тоже ненавидит немцев!»
— Подумай обо всем этом! — посоветовал он, глядя на меня… — Завтра в батальон прибудет военный прокурор, начнется следствие по этому делу…
Мне сразу стало ясно: надо подумать, как спасти Нану. Сердце забилось чаще, лицо пылало от прилившей к нему горячей крови. «Так вот каков он, наш взводный!» — обрадовался я. Он был заодно с нами, простыми бойцами, и показался мне самым дорогим человеком на свете. Хотелось кричать от счастья, обнять его, расцеловать. Я расплакался, как ребенок, горячими, неудержимыми слезами…
Потом я стер их рукавом кителя. Когда я оглянулся, его уже не было около меня. Мне захотелось догнать взводного, удалявшегося в темноте. Услышав потрескивание кукурузных листьев, он повернул голову и остановился, затем подозвал меня пальцем.
— Я ничего не знаю! — предупредил он меня, приложив палец к губам. Шепотом, как бы про себя, он добавил: — Впрочем, не долго осталось: все трещит по швам, скоро все рухнет, только скорее бы!..
