— Лопни мои глаза, если я вру! — заверил шепотом Пынзару. — Вы только послушайте, что было дальше. Когда пришел час расставанья, офицер пожал руку Бицэ и говорит ему: «Желаю здравствовать, товарищ Бицэ! Кто знает, может, увидимся после войны!» — «Дай бог, — ответил ему Бицэ. — Приходите тогда к нам, дорогим гостем будете, господин офицер!» Так они попрощались. В ту же ночь Бицэ появился перед нашими траншеями с поднятыми руками. Когда его увидели наши, то перекрестились, словно Бицэ вернулся с того света. Офицерам он наврал, что убежал из лагеря. Но солдатам он рассказал чистую правду. Через несколько дней он скрылся в лесу… а солдаты нового взвода, в котором он теперь служил, все до одного перешли к русским!
Когда шепот Пынзару смолк, нас опять поразила стоящая вокруг тишина. Боясь ее нарушить, мы лежали затаив дыхание. Только мысли бурно роились у нас в голове, сомнения наши рассеивались, и нам открывалось много нового, волнующего.
Тьма, окутавшая русские позиции, казалась нам теперь не такой непроницаемой и таинственной. И мы все смотрели туда со смутным, волнующим, еще нетвердым чувством надежды.
— Черт бы его побрал! — неожиданно буркнул Чоча. — Надо же было дураку вернуться!
На том кончился наш разговор. К рассвету мы отошли назад в глубь поля.
Теперь мы боялись не того, что нас заметят русские или настигнут их пули. Нам страшно было заглянуть в нашу измученную душу, где все рушилось.
Следующий день показался нам бесконечным. Мы томились, как заключенные в карцере. Последние события — бегство Наны и рассказ Пынзару — пробуждали одни и те же мысли, вернее догадки, которые больше нас не пугали. Медленно раскрывалась перед нами правда о нашей жизни, о судьбах войны. Свет этой правды был ослепителен, и мы не сразу поверили в нее.
Что-то непонятное удерживало нас в укрытиях среди глухого поля, держало нас у оружия. Не хватало силы освободиться, окончательно вырваться из окопов и бежать. Еще одно усилие, одно слово — и нас ничто не удержало бы в нашем стремлении пробиться к русским. Но они все еще не приходили. Расправа военно-полевого суда пугала нас.
Мне вспомнился в это мгновение военный прокурор, который должен был прибыть сегодня, чтобы расследовать дело об убийстве немцев Наной. Поэтому день был беспокойный. Я напряженно прислушивался, не раздастся ли за спиной шорох кукурузы. Но никто не показывался. Под вечер я принял решение отправиться ко взводному, чтобы доложить ему о бегстве Наны, опросить, как мне поступать в дальнейшем. Но мне не пришлось идти на командный пункт. От первых солдат нашего взвода, занимавших оборону по ту сторону кукурузного поля, я узнал, что нашего взводного еще ночью увез военный прокурор и он еще не вернулся… Это известие потрясло меня еще больше, чем бегство Наны или рассказ Пынзару. Я был уверен, что ему не миновать военно-полевого суда, расстрела… Тут мне вспомнились его слова, произнесенные там, на краю поля: «Подумайте обо всем этом!»… Эти его слова еще тогда надо было понять как призыв: «Что вы еще ждете? Хватит с вас! Решайтесь. Действуйте!»
Я раздумал докладывать о бегстве Наны. Это было ни к чему. В одно мгновение я принял твердое решение, хотя оно ужаснуло меня: этой же ночью мы должны перейти линию фронта, уйти всем отделением к русским. Но, вернувшись к своим в укрытие, я ни с кем не поделился этой мыслью. Надо было соблюдать во всем прежний порядок. Я так и сделал.
Чоча и сегодня, как всегда, пек кукурузу, за водой я послал Кэлина. После случая у колодца ее каждый вечер привозили в бочке к самой передовой. Мы дождались ужина, наелись досыта. Ели не спеша, раздражая раздатчика, который боялся, что не успеет затемно выбраться с передовой.
Закончив ужин, я попросил Кэлина спеть нам одну из его песен про любовь. Слушая, мы вспоминали родные места, разлуку с близкими и проклинали нашу фронтовую жизнь, войну. Теперь я больше не сомневался. Решение, которое я носил в себе, было единственно правильным…
В полночь я приказал перенести пулемет на прежнее место — к наблюдательному пункту перед входом в ложбинку.
— Отсюда лучше вести наблюдение, — пояснил я солдатам. Про себя подумал: «Там мы будем ближе, как можно ближе к ним!»
Ночь, к нашему удивлению, прошла спокойно. Настораживало только то, что не слышно было ставшего привычным за последние дни гудения советского фронта, вселявшего в нас животворную надежду.
Над холмами и долинами, над окутанными тьмой позициями разлилась первозданная тишина. Она так мучила нас, что мы ждали как избавления минуты, когда услышим дыхание этих тысяч людей, укрывшихся в траншеях. В воздухе теперь можно было уловить грозное напряжение. Никто из нас не осмелился нарушить безмолвия. Над полем, с распластанными крыльями, пролетела ночная птица. Легкое движение-воздуха внушило нам зловещее предчувствие.
— Вернемся в укрытия, господин сержант, — вдруг воскликнул Жерка, — мне страшно…
Я подполз к нему и в темноте нащупал его руку, лежавшую на рукоятке пулемета. Она дрожала.
— Чего ты боишься? — спросил я.
