— Дочь моя, я уже осуществил свое намерение, и мне остается только отправиться к своим товарищам, ибо сегодня ночью кончается срок, в течение которого они должны меня поджидать. Но кроме того, я хочу взять тебя с собою как для собственной радости, так и в награду за оказанное мне тобою большое благодеяние, и награда эта будет такова, что ты не сможешь упрекнуть меня в пороке неблагодарности.
Услышав эти слова, столь отличные от ее недавних сомнений, Лючия была вне себя от радости и объявила, что готова исполнить всякое его желание. Они тихонько вышли из дому и, подойдя к воротам, открыли их с помощью какого-то крючка, который Николао имел при себе для этой цели. Затем они двинулись в путь скорее крупной рысью, чем медленным шагом и прибыли к тому месту, где Николао оставил своих спутников, которые как раз в этот момент, отчаявшись в его возвращении, спустили свое судно на воду и приготовлялись к отплытию. Все они вместе порадовались и пустились в путь без всякого промедления. Море и ветер благоприятствовали им, и они в кратчайший срок прибыли в Трапани. Когда распространился слух об их прибытии и все узнали, какой способ Николао употребил для того, чтобы отомстить мавру и наказать жену, то это вызвало не только всеобщую радость, но еще и постоянные похвалы со всех сторон. Он же, чтобы не показаться неблагодарным по отношению к Лючии за оказанную ею услугу, взял ее себе в жены и всегда горячо любил ее, окружив ее до конца жизни большим почетом.
Злодеяние жительницы Трапани можно назвать великим и ужасным, но не столько потому, что она подчинилась низкому рабу, сколько потому, что она бежала с ним в Берберию; добродетель же мужа можно расценить как на редкость удивительную, ведь он без малейших колебаний предпочел честь собственной жизни; и хотя судьба одарила его во всем своей благосклонностью, все-таки нельзя отрицать, что никакой другой человек не превзошел его по части мужества. А что сказать о его великодушии и благодарности по отношению к Лючии, которую он не только из рабыни сделал свободной, но и повел ее под венец? И конечно, если она отдала ему вместе с жизнью свою честь и вообще все, что имела, и сделала его победителем в желанном деле, то никакая самая великая награда не была бы тут достаточна, разве что отдать ей себя самого, что он и сделал. Однако я полагаю, что из всех похвал, которые ему полагаются, и по заслугам, последняя должна быть поставлена на первое место, ибо подобно тому, как неблагодарность превосходит любой другой порок, так и благодарность за оказанные благодеяния превосходит какую угодно добродетель. Но прекращая рассуждения о нем, не покидая, однако, Сицилии, я расскажу еще об одном жесточайшем и почти неслыханном случае, приключившемся недавно в Палермо с одной нечестивой, буквально одержимой бесом матерью, рассказ о которой стоит просто на грани благопристойности.
Великолепному Марино Бранкаччо[200]
Если мерзостные деяния людей осуждаются законами природы и похвальными обычаями, то я не сомневаюсь, что ты, благородный и доблестный партенопеец, как добродетельнейший по общему признанию человек, осудишь отвратительное и скорее дьявольское, чем человеческое желание, которое вознамерилась удовлетворить нечестивая мошенница-мать, обманувшая невинного своего сына. Итак, ты прочитаешь об этом со свойственной тебе осторожностью; поэтому я убежден, что, вспоминая об этой мерзости, ты не будешь впредь считать невозможным никакое самое необычное злодеяние, о котором приведется тебе услышать. Вот почему нижеследующее повествование вызовет в тебе как возмущение, так и презрение. Vale.
