Наконец однажды поздно вечером после нескончаемого хождения по каменным плитам галереи, истерзанный тайными подозрениями и ненавистью, он кликнул управителя и велел ему готовить лошадей и собираться в дорогу. Нынче же утром он намерен отбыть вместе с сеньорой доной Леонор в свое поместье Кабриль в двух легуа от Сеговьи! Однако он не отбыл рано поутру, подобно скряге, который бежит, чтобы схоронить подальше свое сокровище; нет, отъезд был неторопливым и пышным: долгие часы ждали дону Леонор перед аркадой носилки с отдернутыми занавесками, в то время как конюх прогуливал по двору белого господского мула, покрытого мавританским чепраком; а возле сада, палимый солнцем и одолеваемый слепнями, томился, привлекая внимание толпы звоном бубенцов, целый табун мулов, привязанных к железным кольцам и нагруженных сундуками. Так дон Руй узнал об отъезде сеньора де Лара, так об этом узнал весь город.
Для доны Леонор их отъезд был великой радостью: она очень любила Кабриль, его цветущие фруктовые сады, парк, куда выходили большие, незарешеченные окна, залитые светом комнаты; там ее ждали простор, свежий воздух, солнце, цветы, которые она будет поливать, вольер с птицами и узкие лавровые и тисовые аллеи, где она сможет гулять на свободе. И еще она надеялась, что сельское уединение утишит тревогу, в коей пребывал все последнее время ее супруг и повелитель, по сей причине ставший столь сумрачным и молчаливым. Однако этой надежде не суждено было сбыться: и по прошествии недели не прояснилось лицо дона Алонсо — верно, ни свежесть рощ, ни журчанье родников, ни аромат цветущих роз не в силах были утишить столь горестного и глубокого смятения. Как и в Сеговье, без устали ходил он взад и вперед по гулкой и сводчатой галерее, в отделанном кожей кафтане, выставив вперед клинообразную бороду, с гривой взъерошенных на затылке курчавых волос, и губы его кривились в зловещей усмешке, словно козни, которые он замышлял, заранее заставляли его испытывать острое наслаждение. Весь интерес его жизни сосредоточился теперь для него в слуге, который без конца сновал галопом между Сеговьей и Кабрилем и которого он нередко поджидал на краю селения возле дорожного распятия и, едва дав посланцу спешиться и перевести дух, выслушивал его и тут же вновь отправлял назад с новыми поручениями.
Однажды вечером, когда дона Леонор в окружении служанок молилась в своих покоях при свете большой восковой свечи, к ней медлительной поступью вошел сеньор де Лара, держа в руке лист пергамента, перо и костяную чернильницу. Резким жестом он велел выйти вон служанкам, боявшимся его хуже волка. Затем, пододвинув к столу табурет, обернул к доне Леонор притворно безмятежное и благожелательное лицо, словно он явился с чем-то естественным и обычным.
— Сеньора, — молвил он, — я желаю, чтобы вы безотлагательно написали письмо, которое очень даже следует написать…
Дона Леонор столь привычна была к покорности, что без тени удивления или любопытства, лишь поспешив повесить в изголовье постели четки, уселась на табурет, и ее тонкие пальцы со всевозможным старанием, чтобы каждая буква была красивой и четкой, вывели первую короткую строку, которую сеньор де Лара продиктовал ей и в которой говорилось: «Мой рыцарь…» Но когда он продиктовал ей следующую строку, более длинную и несказанно ее огорчившую, дона Леонор отшвырнула перо, словно оно ее обожгло, и, вскочив из-за стола, вскричала в горестном отчаянии:
— Сеньор, кому надобно, чтобы я писала такую ужасную неправду?..
В приступе внезапной ярости сеньор де Лара выхватил из-за пояса кинжал и стал потрясать им перед лицом жены, глухо рыча:
— Или вы напишете все, что я вам прикажу и что надобно мне, или, клянусь богом, я воткну этот кинжал прямо вам в сердце!..
Белее, чем воск освещавшей их свечи, дрожа всем телом при виде сверкавшего кинжала, готовая под страхом смерти согласиться на все, дона Леонор прошептала:
— Ради пресвятой Девы Марии, не губите меня!.. Не гневайтесь, сеньор, ведь я живу лишь для того, чтобы покоряться и служить вам… Приказывайте, я все напишу…
Тогда, опершись сжатыми кулаками о край стола, куда он положил кинжал, и не сводя с несчастной хрупкой женщины тяжелого взгляда, которым он, казалось, пронзал ее насквозь, сеньор де Лара продиктовал, выкрикивая хрипло и отрывисто, письмо, которое было начертано неверными и дрожащими буквами: «Мой рыцарь! Верно, вы не поняли либо не оценили моей любви, которую я никак не могла явственно обнаружить перед вами в Сеговье… Пребывая здесь, в Кабриле, я сгораю от желания видеть вас; и, ежели таково и ваше желание, вы очень легко можете его осуществить, поскольку супруг мой уехал в другое поместье, а проникнуть в здешнее поместье — Кабриль для вас не составит труда. Приезжайте нынче ночью, войдите через садовую дверь в стене и по тропинке мимо пруда идите к террасе. Там вы увидите лестницу, приставленную к окну, — это окно моей комнаты, где вы будете радушно приняты той, что ждет вас с таким страстным нетерпением…»
— А теперь, сеньора, поставьте внизу ваше имя, это важнее всего!
