Но вдруг сеньор де Лара подстережет дона Руя де Карденаса у входа в сад и там на тропе неожиданно нападет на него, и вдруг случится так, что ловкость или сила изменят ему в поединке и он упадет, пронзенный, а тот, другой, не признает в ночной тьме, кого он убил? А она, здесь, в своей комнате, ничего не будет знать, и все двери открыты, и лестница приставлена к окну, и этот человек может появиться в окне из душной густой ночной темноты, а как мужу прийти ей на помощь, если он лежит мертвый на тропе… Что тогда ей делать, матерь божия? О! Без сомнения, она надменно оттолкнет дерзкого юношу… Но он придет в изумление, и гнев охватит его при виде обманутых надежд! «Ведь вы сами позвали меня, сеньора!» И он вынет письмо, которое он держал у сердца, ее письмо, подписанное ею, начертанное ее рукой. Как тогда рассказать ему о засаде и обмане? Рассказ будет долгим в глухой безмолвной ночи, а его темный и влажный взор станет умолять ее и проникнет ей в душу… Горе ей, если сеньор де Лара умрет и оставит ее в одиночестве в этом огромном незащищенном доме! Но сколь тяжкое горе постигнет ее, если этот влюбленный в нее юноша, по ее зову и из любви к ней, поспешит сюда в любовном ослеплении и здесь вместо сбывшихся надежд найдет смерть и умрет нераскаянным грешником, обреченным попасть в ад на вечные муки… А ему всего-то лет двадцать пять, — если это тот юноша, которого она припоминает, такой бледный, стройный, в лиловом бархатном камзоле и с букетом гвоздик в руке, у церковного портала в Сеговье…
Две слезинки скатились из утомленных глаз доны Леонор. Преклонив колена и всей душой устремясь к небесам, понемногу озарявшимся лунным светом, она зашептала в бесконечной печали и уповании:
— О! Пресвятая дева де Пилар, владычица моя, спаси и помилуй нас обоих, спаси и помилуй нас всех!
Когда в час сиесты дон Руй вышел в прохладное патио своего дома, навстречу ему с каменной, стоявшей в тени скамейки поднялся деревенский парень и, вытащив из кожаной сумки письмо, протянул ему, бормоча:
— Сеньор, прочтите поскорей, потому как я должен спешить обратно в Кабриль к тому, кто меня послал…
Дон Руй вскрыл пергамент и, потрясенный, крепко прижал письмо к груди, словно желая вложить его в самое сердце.
Парень между тем, тревожась, торопил его:
— Скорее, сеньор, скорее! Отвечать не надо. Вы только дайте мне что-нибудь в знак того, что, мол, письмо получено.
Бледный как смерть дон Руй сдернул с руки вышитую шелком перчатку: парень свернул ее и спрятал в сумку. Когда он в своих легких альпаргатах уже двинулся к выходу, дон Руй жестом остановил его:
— Послушай, ты по какой дороге идешь в Кабриль?
— По самой короткой, через Холм Повешенных, да только она для тех, кто не робкого десятка.
— Хорошо.
Взлетев по каменным ступеням лестницы к себе в комнату, дон Руй, даже не сняв шляпы, снова принялся перечитывать перед закрытым жалюзи окном волшебный пергамент, в котором дона Леонор призывала его явиться ночью к ней в спальню, где она будет принадлежать ему всецело. И он не удивился этому призыву — после всей ее неизменной, невозмутимой холодности! Напротив, он почел любовь ее весьма хитроумной, но от того не менее сильной: такая любовь с великим терпением скрывается до поры до времени перед опасностями и преградами и молчаливо дожидается часа своего торжества, еще более сладостного от столь долгого промедления. Она давно его любит, быть может, с того благословенного утра, когда у церковного портала встретились их взоры. И в то время, как он кружил вокруг глухой ограды ее сада, проклиная холодность доны Леонор, казавшуюся ему куда более ледяной, чем холод каменных стен, она уже предалась ему всем сердцем и, верная своей любви, с находчивостью, свойственной влюбленным, подавляя малейший вздох и усыпляя подозрения, предуготовляла ночь блаженства, когда она сможет отдаться ему не только душой, но и телом.
И то, что она обнаружила столько твердости и была столь изобретательна в любовных делах, делало ее в глазах дона Руя еще более прекрасной и желанной!
