С каким нетерпением взирал он на солнце, в тот вечер будто нарочно не спешившее зайти за горы! У себя в комнате, с окнами, закрытыми жалюзи, наедине со своим счастьем, дон Руй старательно и любовно снаряжался в путь, суливший ему желанную победу: он облачился в тонкое белье, тончайшие кружева, надел черный бархатный камзол, натерся душистыми маслами. Дважды спускался он в конюшню, чтобы удостовериться, что лошадь его хорошо подкована и оседлана. Не раз и не два испытывал он упругость шпаги, которую носил на перевязи у пояса, втыкая ее концом в пол и сгибая то в одну, то в другую сторону… Но более всего заботила его дорога в Кабриль, хоть она и была ему хорошо знакома: путь лежал через селение, что теснится вокруг францисканского монастыря, а дальше — древний римский мост с распятием и тропа внизу, ведущая к поместью сеньора де Лара. Нынешней зимой он проезжал там, когда ездил на охоту с двумя приятелями из Асторги, и, завидев башню поместья, принадлежащего роду де Лара, подумал про себя: «Там живет непреклонная!» Как он обманывался! Теперь полнолуние, и он должен покинуть Сеговью так, чтобы его никто не видел, через ворота Святого Маврикия. Недолгий галоп — и он доскачет до Холма Повешенных… Это место тоже было ему хорошо знакомо: печальное и страшное место, где высилось четыре каменных столба, на которых вешали преступников, чьи тела, раскачиваемые ветром и палимые солнцем, оставались там до тех пор, пока не истлевали веревки и скелеты, побелевшие и лишенные плоти, расклеванной вороньем, не падали на землю. За холмом тянулось Бабье болото. В последний раз он был там в день святого Матфея, когда коррехидор и братья милосердия процессией восходили на холм, чтобы предать земле объеденные стервятниками скелеты, лежавшие в черной пыли. Оттуда, уже не петляя, дорога идет прямо в Кабриль.
Пока дон Руй размышлял о предстоящем ему счастливом путешествии, наступил вечер. Но когда стемнело и вокруг церковных башен начали кружить летучие мыши, а по углам двора осветились поминальными свечами ниши усопших, отважный юноша ощутил какой-то странный трепет, какой-то страх перед приближавшимся счастьем, в котором ему чудилось нечто сверхъестественное. Ужели и вправду эта женщина, прославленная своей божественной красотой на всю Кастилию, а своей недоступностью превосходящая небесные светила, будет принадлежать ему, принадлежать всецело, в тишине и укромности спальни, вот уже совсем скоро, скорее, чем догорят поминальные свечи перед изображениями усопших? Чем заслужил он столь беспримерное счастье? Ходил взад и вперед по церковному двору, караулил у церковного портала, ища глазами других глаз, которые ни разу, по равнодушию или рассеянности, не подарили его взглядом. Тогда, без излишней скорби, он оставил всякую надежду… И вдруг теперь этот прежде равнодушный взор ищет его, и ему открываются запретные объятия, долгие объятия обнаженных рук, и женщина телом и душой призывает его: «О ты, кому я не могла открыться, ты, кто меня не понял! Приди! Та, что заставила тебя пасть духом, вознаградит тебя!» Возможно ли подобное счастье? Столь редкостно, столь драгоценно оно, что за ним непременно, если верить закону судьбы, должно последовать несчастье! И оно и вправду последует: разве не будет для него несчастьем знать, что после подобного блаженства, когда на рассвете он, покинув божественные объятия, возвратится в Сеговью, его Леонор, несравненное счастье его жизни, столь нежданно обретенное им на один лишь миг, вновь окажется во власти своего супруга!
