Однако уже в 1448 г. ситуация иная: направляя к новгородцам посольство, город Любек обращается к архиепископу Новгородскому с просьбой предоставить немецким послам хорошего толмача. Как видим, для ганзейцев уже не только очевидно наличие нужных специалистов в штате владычной канцелярии, но и их высокая квалификация не вызывает сомнений. Для Новгорода 1448 года можно, следовательно, предположить, что перевод двусторонних документов на нижненемецкий делался при участии немецкой стороны и новгородских толмачей и переводчиков. С таким же основанием можно считать для времени, предшествовавшего этому году, типичной ситуацию, когда совместно составлялся русский вариант, а перевод делался только немецкой стороной. Сделанный таким образом перевод обычно хранился в копиях, помимо центральных инстанций в Висбю, Любеке или Ревеле, в других причастных к рассматриваемому делу городах.
В одном из приведенных только что примеров есть важное указание на присягу, под которой находился профессиональный переводчик. При наличии переводчика только с одной стороны его роль в переговорах, разумеется, становилась исключительной, и в этом участники переговоров отдавали себе отчет. Однажды присяжный толмач, обвиненный в неточной передаче смысла, был приговорен к смерти, но сумел избежать ее, доказав правильность своего перевода. В 1404 г. произошел случай, когда толмач и переводчик Ганс Дюркоп был предупрежден о том, что если он неточно переведет доверенное ему письмо от магистрата Ревеля городу Новгороду, у него будет под корень вырезан язык. О высоких требованиях к качеству и надежности работы ганзейских лингвистов свидетельствует то, что на подобный риск Дюркоп шел, переводя не с русского, а, напротив, на русский, то есть чужой ему язык, что справедливо считалось гораздо более сложной работой.
Из всего сказанного выше ясно, что до определенного (довольно позднего) времени перевод между русским и нижненемецким языками делался одной из сторон — немецкой, при помощи ганзейских толмачей и переводчиков. Последние часто бывали из числа эстонцев и ливов, знавших древнерусский язык. Имеется немало документальных свидетельств о таких профессиональных переводчиках — жителях Ливонии, как Иван Эппеншеде, хорошо известный по документам гражданин Юрьева (Дерпта), ревельский переводчик Ганс Дуденбеке, переводчик магистра Ливонского ордена Герман тор Кокен, Ганс Дюркоп из Дерпта и других. А самым первым толмачом, известным по имени, был Клаус Куре (то есть «курляндец»), получивший за свою службу в 1257 г. землю в дарение от архиепископа Курляндского. Уже упоминавшийся Хартлеф Пепперзак служил переводчиком ганзейского подворья в Новгороде, а позднее перешел на службу к магистру Ливонского ордена.
Можно предположить, что не только услуги переводчика, но и уроки русского языка можно было получить в балтийских городах, например в Дерпте. Иван Эппеншеде в 1440 г. отчитывался перед Любеком в получении взысканной с некоего Тереке Хобера суммы, которая была выплачена ему за обучение русскому и эстонскому языкам (de sprake rusch unde eetensch to lerende). Вполне вероятно, что на протяжении всего времени присутствия Ганзы в Новгороде существовала значительная доля ливонского населения, знающего, кроме родного языка, также нижненемецкий и русский. С установлением немецкого господства в Ливонии русские купцы не перестали стремиться сюда, и, несмотря на преграды, которые Ганза ставила на их пути в распространении самостоятельной торговли на Запад, некоторое русское присутствие в городах Ливонии оставалось, например русские купцы владели недвижимостью в Риге. Это создавало среду для многоязычия жителей ливонских городов, из числа которых выходили профессиональные толмачи, услугами которых пользовались ганзейцы. С другой стороны, и русские, приезжая в ливонские города, нанимали местных толмачей. Например, когда в 1345 году в Ревель прибыли по делу о наследстве русского купца его товарищи Артемий и Терентий, с ними был местный толк Nicolaus, находящийся на службе у их компании. В случае толмачей-ливонцев, очевидно, речь может идти как о немцах, так и об онемеченных балтах.
