Все остряки Востока и Мирного изощрялись по поводу этого снега, ценою если не на вес золота, то уж как минимум на вес серебра. Арнаутов, предвидя легкомысленное отношение мирян к своему багажу, отчаянным письмом воззвал к нашим лучшим чувствам. Он умолял беречь и лелеять этот снег как любимое дитя («значит, держать в теплом помещении», комментировал Юл), помнить о том, что снег поднят не только с глубины шести метров, но и с глубины веков и что из него (написано с хорошей дозой лести, специально для Рустама) наверняка можно будет извлечь ископаемого микроба, который расскажет о тайне мироздания.
Снежные монолиты, упакованные каждый в два мешка, полиэтиленовый и бумажный, мы выгрузили из самолета и отвезли на холодный склад. А на следующее утро прилетели Арнаутов и Терехов.
Боже, какие они были худые! Особенно Гена. Терехов, тот просто оставил на Востоке свое круглое брюшко. Но Гену, всегда стройного и подтянутого, пять недель жизни на Востоке выжали как центрифугой. От него остались только огромные глаза и мушкетерская бородка. Да, нелегко достались им эти монолиты. В мою бытность на Востоке Арнаутов, Терехов и Миклишанский докопались до отметки три метра, и уже тогда ребята уставали до изнеможения.
– И это все, что я любил! – обнимая похудевшего ни полпуда Гену, продекламировал Юл.
– Где вы сложили монолиты? – первым делом поинтересовался Гена.
– Да, где монолиты? – повторил Терехов.
– О монолитах потом, – сделав серьезную мину, скорбно сказал Юл. – Сначала отдохните, вымойтесь в бане…
– Что случилось с монолитами? – заорал Гена.
– Не волнуйтесь, ничего особенного, – успокоил Рустам. – Так, пустяки.
– Какие такие пустяки? – Гена схватился за сердце.
– Что вы, в самом деле? – удивился Юл. – Все ваши восемь монолитов целы и невредимы.
– Восемь?! – у Терехова от возмущения сорвался голос. – Мы переслали вам пятнадцать!
– Всех убью! – простонал Арнаутов.
– Какие пятнадцать? – сделав круглые глаза, спросил Юл. – Рустам, у них просто кислородное опьянение.
– Они, наверное, считают те семь, которые пропитались бензином, – догадался Рустам. – Русаков рассказывал, что бортмеханик выбросил их из самолета.
Здесь уже владельцы столь необходимого науке снега по-настоящему взвыли, а мы не выдержали и расхохотались.
– Ладно, черт с вами, – дружелюбно сказал Рустам. – Все монолиты в порядке. Только места много занимают, полкамбуза.
– Камбуза?! – хором возопили геохимики. – Так они уже растаяли!
Арнаутов и Терехов успокоились только тогда, когда лично съездили на холодный склад на седьмой километр и убедились, что их драгоценные монолиты покоятся, покрытые инеем, при температуре воздуха минус двенадцать градусов.
Поселились геохимики у гостеприимного Юла в медпункте. Первые двое суток они спали (с перерывом на еду), третьи сутки ели (с перерывом на сон), а на четвертый день пришли в себя, и в медпункте стало на добрых десять градусов веселее.
Включенные в состав «ударной бригады грузчиков имени Ташпулатова», они не раз приводили Рустама в исступление. Предметом особой заботы Рустама были грузы, которые он должен был лично доставить на Восток: коньяк, икра, спирт, крабовые консервы. Их и сделал Гена своей мишенью. Когда мы грузили продукты для Востока, Гена тихо, но так, чтобы услышал Рустам, говорил:
– Ваня, эти два ящика отодвинь в сторонку, пусть занесет снегом, только поставь веху, чтобы потом найти.
Рустам немедленно разоблачал преступные происки, но через минуту слышал приглушенный голос Гены:
– Ваня, у тебя нет с собой консервного ножа? Я давно крабов не пробовал.
Или:
– Миша, скорее неси бутылку, здесь спирт.
Рустам вставал на дыбы и делал то, что и должен был делать на его месте настоящий хозяин; заставлял нас усиленно работать,
– Эксплуататор! – рычал на него Гена. – Работорговец! Буду жаловаться в профсоюз, затаскаю по судам.
– Жалуйся, жалуйся, – посмеивался довольный Рустам. – Тащи наверх два ящика с огурцами.
– Ой! – вскрикивал Гена. – Я, кажется, на банку с икрой наступил.
И, отомщенный, хохотал во все горло, глядя на перепуганного насмерть Рустама.
На Восток Рустама провожали дважды.
Сначала вылет в последний момент был отменен, и пришлось с проклятьями разгружать самолет и снова везти продукты в теплый склад. Через два дня погода наладилась, и Рустам улетел. Почти два месяца старший научный сотрудник и кандидат наук Ташпулатов занимался, по его словам, исключительно «ликвидацией существенных различий между умственным и физическим трудом – в пользу труда физического», и многие тонны грузов для Востока прошли через его плечи. На прощание начальник авиаотряда Шкарупин сделал Рустаму подарок: разрешил взять сверх загрузки сто килограммов сгущенки, «раз ее так любят на Востоке». Под шумок мы забросили на самолет все двести килограммов. Обнимая друга. Гена восклицал:
– Я не поэт, но сегодня хочу говорить стихами: «Наконец-то я от тебя избавился!» Ребята, представляете? Придем домой – нет Рустама, ложись в постель и спи спокойно, дорогой товарищ!
